Ei au vizitat Chişinăul. Personalităţi istorice

Gorceacov Vladimir 
Горчаков Владимир Петрович

Воспитанник Муравьевского училища для колонновожатых. С ноября 1820 года квартирмейстер при штабе 16-й пехотной дивизии М. Ф. Орлова. С мая 1822 года участник топографической съемки Бессарабской области под началом полковника С. И. Корниловича. С апреля 1822 года подпоручик, с января 1826 года отставной поручик.
В Кишиневе В. П. Горчаков принадлежал к числу ближайших друзей Пушкина и ценителей его творчества. “Душа души моей” – называл его Пушкин. В. П. Горчаков, как и Н. С. Алексеев, был, по свидетельству И. П. Липранди, неразлучен с Пушкиным. Хотя и не профессионал-писатель, В. П. Горчаков печатал свои стихотворения и беллетристические произведения. Судя по единственному дошедшему до нас письму Пушкина к Горчакову от октября-ноября 1822 года (от Горчакова к Пушкину есть только одна деловая записка), Пушкин ценил критические замечания Горчакова. Так, соглашаясь с некоторыми замечаниями его о поэме “Кавказский пленник”, Пушкин пишет: “Замечания твои, моя радость, очень справедливы и слишком снисходительны”.

Горчаков Владимир Петрович (1800-18.02.1867) – происходил из дворян Московской губернии; воспитанник Муравьевского училища для колонновожатых. 10 марта 1819 г. был произведен в прапорщики Свиты его величества по квартирмейстерской части, а затем, с ноября 1820 года состоял квартирмейстером при штабе 16-й пехотной дивизии М. Ф. Орлова. С мая 1822 года участник топографической съемки Бессарабской области под началом полковника С. И. Корниловича (формуляр; Н. Глиноецкий, История Генерального Штаба, т. I, стр. 342, 345, 366). С апреля 1822 года подпоручик.
В Кишиневе В. П. Горчаков принадлежал к числу ближайших друзей Пушкина и ценителей его творчества. “Душа души моей” – называл его Пушкин. В. П. Горчаков, как и
Н. С. Алексеев, был, по свидетельству И. П. Липранди, неразлучен с Пушкиным.
Хотя и не профессионал-писатель, В. П. Горчаков печатал свои стихотворения и беллетристические произведения – хотя “все, что он решился огласить, было”, по словам Н. В. Берга: “пытанно, вяло, бесталанно” (“Русск. Стар.” 1891 г., т. 69, стр. 250); в сущности, он “был человек добрый, честный и не глупый”, говорит Берг: “все его любили” (там же); увлекался он и “музыкою, пением, был мечтатель, жил больше сердцем и потому не мог быть человеком практическим” (Граф Шереметев, назв. соч., стр. 6).Судя по единственному дошедшему до нас
письму Пушкина к Горчакову от октября-ноября 1822 года (от Горчакова к Пушкину есть только одна деловая записка), Пушкин ценил критические замечания Горчакова. Так, соглашаясь с некоторыми замечаниями его о поэме “Кавказский пленник”, Пушкин пишет: “Замечания твои, моя радость, очень справедливы и слишком снисходительны”.
Выйдя в отставку 26 января 1826 г. в чине поручика, Горчаков поселился в Москве, где и жил постоянно, до самой смерти, посещая небольшой кружок близких ему людей (между прочим, своего прежнего сослуживца
А. Ф. Вельтмана) и будучи постоянным членом Английского Клуба; человек добрый, он до старости сохранил живость ума, интерес к литературе и общественным явлениям и подвижность и был интересным собеседником: “Рассказывал он очень хорошо и мог быть очень занимательным, особенно, когда вспоминал прошедшее и свои сношения с Пушкиным” (Граф С. Д. Шереметов, В. П. Горчаков, С.-Пб. 1891, стр. 4). “Он умер спокойно, после долгих и мучительных страданий, которые переносил с удивительным благодушием”, – пишет в дневнике своем С. М. Сухотин по поводу смерти Горчакова: “Кончина его была светла и чиста, как вся его жизнь, посвященная добру и правде. Он умел посреди официально-бездеятельной, светской и клубной жизни развивать постоянно свою душу, размышлять над предметами мира отвлеченного и любить ближнего своего не на одних словах. Душа его была открыта для всего прекрасного; она сочувствовала как всякому подвигу и доброму делу, так и всему изящному в искусстве” и т. д. (“Русск. Арх.” 1894 г., кн. I, стр. 600).
Есть два стихотворения графини Е. П. Ростопчиной (1831 и 1832 гг.), посвященных В. П. Горчакову. В “Москвитянине” 1850 г., янв., кн. 2, стр. 146-182, февр., кн. 1, стр. 233-264, и апр., кн. 1, стр. 169-198) Горчаков напечатал ценные по материалам “Выдержки из дневника о Пушкине”; оставил он и “Воспоминание о Пушкине” (“Моск. Вед.” 1858 г., № 19, Лит. Отд., стр. 79-84), в котором дал комментарий к стихотворению Пушкина
“Друзьям”, написанному 15 февраля 1822 г. и обращенному, между прочим, и к Горчакову; его рассказы П. И. Бартеневу о Пушкине – в “Русском Архиве” 1900 г., кн. I, стр. 403 и в книге “Рассказы о Пушкине, записанные П. И. Бартеневым”, М. 1925, стр. 48, 106, 123.




Împărăteasa Maria Alexandrovna /Императрица Мария Александровна
Визит императрицы [Марии Александровны в Кишинев в 1867 году]


За полгода Кишинев построил пять триумфальных арок Арка Победы, украшающая сегодня площадь Великого национального собрания – единственный сохранившийся в столице Молдовы памятник истории и архитектуры такого рода. Триумфальные арки или ворота обычно ставили в каждом городе честь победителей и в память о важных событиях. В Кишиневе, кроме Триумфальной арки (теперь – Победы), сооруженной по проекту Луки Заушкевича в 1840 году в честь победы в Русско-турецких войнах, такие памятники строились часто. Самым “урожайным” стал 1867 год, когда городские власти за полгода размахнулись на пять триумфальных ворот.
Причиной “арочной эпидемии” стал визит 43-летней императрицы Марии Александровны. 13 июня 1867 года она с сыновьями Сергеем и Павлом направлялась на лечение в Крым, и проездом оказывалась в Кишиневе. Новость взволновала все кишиневское общество. Для отдыха августейших путешественников подобрали просторный дом, принадлежавший начальнику области и стали готовиться ко встрече. На пути царского кортежа отцы города решили установить три воздушные арки.
Первую (на улице Павловской), у Оргеевской заставы, рядом с каменным мостом через реку Бык, воздвигли на дворянский и купеческий капитал. Убрали конструкцию вензелями императрицы и флагами. Другую арку в мавританском стиле, на средства еврейской общины построили по проекту архитектора Леопольда Шейденвандта. Она состояла из четырех колонн, увенчанных башенками с позолоченными куполами. Надпись на арке гласила: “Тобой веселимся и торжествуем”. С другой стороны было начертано: “Охрани тебя Бог на всех путях!”. Арку поставили на пересечении улиц Павловской и Золотой, между домами Никопольского и Каушанского.
Третью красавицу на средства кишиневских дворян, купцов и ремесленников – разместили напротив Кафедрального собора, между домами Крупенского и Катаржи. Проект двух арок принадлежал даровитому художнику-строителю, популярному кишиневскому зодчему Александру Бернардацци. Все три памятника радовали глаз, но арка у собора вызывала у прохожих искреннее восхищение. Каждый стремился разглядеть на ажурной конструкции, построенной в византийско-русском стиле, надпись, адресованную августейшей гостье: “с восторгом зрим тебя впервые”, и с обратной стороны – “молитвы наши, Царица, сопутствуют тебе”. Самые зоркие умудрялись прочитать еще два слова – “гряди с миром”.
13 июня с полудня улицы и площади (особенно Соборная) стали заполняться народом. Поглазеть на царских особ приехали даже жители из близлежащих сел. Все окна, балконы, крыши домов, находящиеся по маршруту прибытия царской семьи, уже были заняты. Между арками выстроили воспитанниц женских пансионов и гимназии. Одни девушки стояли в форменных платьях с букетиками цветов, другие – в белых нарядах с венками на завитых головках. К их ужасу, в три часа вдруг хлынул дождь, который прекращался и возобновлялся пять раз! Но ни промокшие барышни, и никто другой не оставили своего поста. В четыре часа императорский кортеж въехал в Кишинев. Многотысячное “ура” прокатилось по городу. На ступенях Кафедрального собора императрицу с сыновьями встретил архиепископ Антоний. После короткого молебна, он напутствовал путешественников образом чудотворной иконы Гербовецкой Божьей Матери. Из собора Романовы направились в дом, откуда они после небольшого отдыха направилась в Одессу…
Через пять месяцев, 25 октября царская семья тем же маршрутом возвращалась из Крыма в Санкт-Петербург. За это время городские власти кроме четырех прежних арок, поставили еще две, их тоже спроектировал Александр Бернардацци (фото не сохранилось). В этот раз Мария Александровна прибыла в город в восьмом часу вечера. Блистательная иллюминация триумфальных ворот, бледноватые лучи месяца освещали необыкновенно нарядную центральную площадь, запруженную народом. Появление лихих молодых всадников с факелами, сопровождавших элегантный экипаж императрицы – все это горожанам напоминало театральное зрелище. Каждый ожидал продолжения.
Вот высочайший поезд остановился у губернаторского дома. На пороге августейшую гостью встречает хлебом-солью городской голова с депутатами от разных городских сословий. И хотя потом двери за гостями закрылись, горожане продолжали стоять под ярко освещенными окнами губернаторского дома. Спустя несколько часов, когда все официальные визитеры разъехались, уставшая Мария Александровна подошла к окну. Сотни людей, терпеливо ожидавших ее появления, радостно приветствовали ее. От сотни приветливых улыбающихся незнакомых лиц, у всегда сдержанной уроженки немецких земель, заблестели глаза…
Русскую императрицу Марию Александровну в девичестве звали Максимилиана- Вильгельмина-Августа-София-Мария. Именно ее историки считают одной из самых обаятельных женщин в династии Романовых. В Россию 16-летняя дочь герцога гессен- дармштадского приехала веселой и влюбленной. Цесаревич Александр, будущий император, путешествуя по Западной Европе разыскал этот редкий цветок. Влюбился и женился на Марии. Несмотря на высокий рост и стройность, она была очень худенькая и хрупкая и выглядела моложе своих лет. Один из современников отмечал в императрице то особое изящество, какое можно встретить в мадоннах Альбрехта Дюрера, на старых немецких картинах. Через всю свою жизнь она пронесла чувство благоговейной, беззаветной любви к мужу. Мария Александровна пережила шесть покушений на Августейшего супруга, долгие годы жила в тревоге за него и детей.
Она посвятила свою жизнь благотворительности и заботам о женском образовании. Возглавляла огромное благотворительное ведомство Мариинских гимназий и воспитательных учреждений. Создавала женские епархиальные училища, ремесленные школы для мальчиков и школы рукоделия для девочек, открывала сиротские приюты. В Санкт-Петербурге она основала крупнейший в России театр и балетную школу. И школа, и знаменитый театр полностью содержались на средства императорской семьи и лично Марии Александровны… Во время Русско-Турецкой войны 1877-1878 годов она открыла первое в России отделение Красного Креста и организовала много военных госпиталей.
… Слабое здоровье вынуждали императрицу по нескольку месяцев в году проводить за границей или в Крыму. В 1860 году по указу царя для Марии Александровны было приобретено имение в Ливадии, куда она ездила несколько раз. Но болезнь сердца и чахотка прогрессировали, в 1880 году 56- летней государыни не стало… Память об этой незаурядной женщине живет в имени одного из известных театров мира – это санкт-петербургская Мариинка. В Кишиневе след великой княжны сохранили лишь старые открытки, на которых изображены изящные и легкие триумфальные арки.

Владимир ТАРНАКИН Татьяна СОЛОВЬЕВА
выпуск № 46 от 2008-12-18
http://www.ko.md/view_article.php?issue_date=2008-09-25&issue_id=642


Korolenko Vladimir / Короленко В. Г.
О жизни Владимира Галактионовича Короленко можно написать увлекательный роман-эпопею, настолько она разнообразна, поучительна, да и просто интересна. Украина и Якутия, Молдавия и Америка, Поволжье и губернии центральной России – все им изъезжено, исхожено, изучено. Всё описано в многочисленных очерках, рассказах, повестях. А его аресты, ссылки, изгнания – одно описание их составило бы особый том!

Где же всему начало?..
Первые детские впечатления Владимира Галактионовича были связаны с Бессарабией. В эпопее “История моего современника” на первых же страницах он вспоминает, как тогда, в 50-е годы позапрошлого века они ехали в Кишинев к деду (видимо, из Румынии), который занимал должность начальника таможни.
Впоследствии В.Г. Короленко не раз бывал в Бессарабии по дороге в Румынию, где жил его зять, врач В.С. Ивановский. Неплохо знал он и наш край, Приднестровье, по книге А. Защука “Военное обозрение Бессарабской области”, изданной в Петербурге в 60-е годы 19 века. А в 90-е годы он ездил в южные районы Молдавии и Украины, где знакомился с бытом казаков-некрасовцев, которые бежали от преследований царского правительства.
В 1897 году Короленко пишет очерк “Над лиманом” и делает первые наброски другого очерка – “Наши на Дунае”. В них немало молдавского материала: отдельные зарисовки, сцены, показ бедности, бесправия местных крестьян. В архиве Государственной библиотеки им. В.И. Ленина хранится более 30 тысяч писем, записок, рукописей В.Г. Короленко. Среди них есть письмо одному из знакомых. В нем такие строки:
“…Прибыл теперь из Тирасполя, вернее, из Терновских Плавней. Знакомился со старообрядцами, убоявшимися российской переписи”.
Эта перепись наделала много шума, особенно на окраинах России. Старообрядцы-раскольники считали ее “дьявольской”, скрывались в скитах, уходили в леса. А вот в Терновке несколько семей, убоявшись “печати антихриста”, живыми закопали себя в землю. В.Г. Короленко и рассказал об этом изуверском случае в прессе, для чего побывал в Тирасполе и в Терновке.
Наступил 1903 год. Он не был счастливым для семьи Короленко. После тяжелой болезни умерла его мать. К тому же семейное несчастье совпало с трудным временем в жизни России, к которому писатель не мог оставаться безучастным. В одной из статей он писал о том, что страна переживает тяжелый кризис -голод. Даже правительство, замечает он, вынуждено признать этот голод “чуть ли не хроническим состоянием народа”. А сам народ начинает роптать и волноваться. В апреле 1903 года в Кишиневе произошел еврейский погром. Короленко немедленно выехал в Кишинев. Результатом явился очерк “Дом Л 13”.
К этому времени писатель сделал очень многое: заступился за вотяков, помогал голодающим Поволжья, рассказывал правду о жизни якутской бедноты, о глухих уездах Вятской губернии. И все ему казалось мало: писал жене, что боится, успеет ли написать то, что видит, чувствует; решил писать в виде отдельных непосредственных набросков, не претендуя на обобщения и на исчерпывающую картину.
Пребывание В.Г. Короленко в Кишиневе совпало со знаменательным для него днем – 15 июня 1903 года ему исполнилось пятьдесят лет. Здесь, в Кишиневе, он и получил первые приветствия:
“Сейчас Вы в Кишиневе, – говорилось в одном из адресов писателю. – Интеллигентное кишиневское общество с чувством особенного удовольствия отмечает факт Вашего пребывания здесь. И сюда Вас привело то же искание правды, то же стремление изучить и осветить один из самых грустных симптомов неведения темной части нашего общества – стремление, красной нитью проходящее через всю Вашу литературную и общественную деятельность”.
В Кишиневе Владимира Галактионовича навестили известный врач Тома Чорбэ, поэт В. Лашков.
По возвращении в Полтаву его ждала масса поздравительных писем и телеграмм изо всех концов России. Чтобы избавиться от юбилейной шумихи, он решил отправиться путешествовать пешком. Писал жене: “Решил совершить путешествие (недели полторы), ни на что не взирая,- кончу или не кончу все, – все равно в известный день укладываюсь и еду. Давно не дышал воздухом большой дороги”.
Его манили далекие просторы, встречи с простыми людьми, незатейливый их быт (хоть на несколько дней!). Странник-пешеход, которому никуда не нужно “поспевать”, не надо торопиться! Чтобы не скучно было одному, в товарищи он взял Сергея Андреевича Малышева, родственника со стороны жены. Писал ему, что приедет к нему, отдохнет денек, проедут в Пензу, а потом отправятся пешком. В этом же письме Малышеву он рассказывал о поездке в Бессарабию, о своих попытках отозваться на кишиневские события. Сомневался, пройдет ли через цензуру его материал для “Русских ведомостей” и журнала “Русское богатство”. Но все же “польза одна: я все равно не мог ни о чем свободно думать, пока не отдал эту малую и плохую дань сему болящему вопросу”.
И вот они путешествуют пешком. С котомками, посохами, в поддевках, простых и удобных сапогах. В пути он все примечает зорким писательским глазом. А ведь так, пешком, хаживал он когда-то по молдавским степям, любовался виноградниками, садами, холмистыми просторами. Тогда-то он и написал гимн простому пастуху-чабану – сыну дойн и вольного ветра!
Над “Историей моего современника” Короленко работал с лета 1905 года до последних дней жизни. Перед смертью просил дочь и помощника, Софью Владимировну, закончить его мемуары. По оставшимся выпискам отца, черновым наброскам, письмам дочь восстановила то, чего не успел написать он. На страницах, продолженных ею, нередко встречаются упоминания о нашем крае: о поездках Владимира Галактионовича в Кишинев, о приветственных письмах, которые посылались ему из Молдавии. Здесь, в Молдавии, его знали, любили, читали. Наши газеты многократно писали о нем. Особенно в день его шестидесятилетия…
Произведения. Материалы. Документы.
“Еще стоит островком в моей памяти путешествие в Кишинев к деду с отцовской стороны… Из этого путешествия я помню переправу через реку (кажется, Прут), когда наша коляска была установлена на плоту и, плавно колыхаясь, отделилась от берега… В то же время переправлялся через реку отряд солдат, причем, мне помнится, солдаты плыли по-двое и по-трое на маленьких квадратных плотиках… Кажется, эта переправа была в связи с севастопольской войной”.
“История моего современника”

В. Короленко – гимн пастуху, сыну дойн и вольного ветра:
“О чем он думает, провожая взглядом нашу тележку, ныряющую по степным ухабам? И думает ли о чем-нибудь? Солнце над ним всходит, солнце над ним заходит, взмывают и ширятся тучи, льются дожди, садятся росы… Чабан мокнет вместе с травой и своим стадом, и вместе с травой и стадом высыхает на жгучем солнце. И тут же опять ветер обвеет его загорелую грудь, и так же опять непогода пронесется над головой… Пасутся и жуют сухую траву овцы, потом вяло ищут воды и тени, и чабан плетется за ними. Так он растет, мужает, становится рослым, обгорелым на солнце, сильным. И тогда в нем происходят какие-то стихийные перемены, что-то встает в душе, зовущее, яркое, бесформенное, дразнящее. Иначе звенит птица, иначе шелестит трава и о чем-то новом шумит в уши ветер. И по-новому его “кымпиул” отзывается на голоса природы… В его песне веет степной ветер и шелестит трава, и шумят верхушки деревьев, и, кроме того, плачет, и нежится, и тоскует душа человека…
Он ли, впрочем, создавал эту песню? Она вырастала веками и в поколениях этой черноземной силы человечества, сменявших друг друга, как сменяются травы в степях. Он не знает истории этой страны, но все нашествия, напоившие землю кровью его предков, и греческое, и римское, и турецкое владычества, и притеснения своих “бояр”, – все это отложилось в его думах так же тихо, незаметно и неуклонно, как откладываются соки родной земли, и родное солнце, и степной ветер в зерне травы или в цветке. Что он заимствовал из песен своих предшественников, звучавших, как стоны ветра, и что взял у степного ветра, звучавшего, как смутная песня, – он не скажет и сам”.
В. Короленко, “История моего современника”.
Писатели о Короленко
“Ее (статью Короленко “Бытовое явление” – Б.Ч.) надо перепечатать и распространять в миллионах экземпляров. Никакие думские речи, никакие трактаты, никакие драмы, романы не произведут одной тысячной того благотворного действия, какое должна произвести эта статья”.
Из письма Л.Н. Толстого В.Г. Короленко

“Ваш “Соколинец”, мне кажется, самое выдающееся произведение последнего времени. Он написан как хорошая музыкальная композиция, по всем тем правилам, которые подсказываются художнику его инстинктом”.
Из письма А.П. Чехова В.Г. Короленко
“Знаю, что в великой работе строения новой России найдет должную оценку и прекрасный труд честнейшего русского писателя В.Г. Короленко, человека с большим и сильным сердцем”.
А.М. Горький

“Короленко – обладатель огромного литературного дарования: его слог необычайно музыкален и прозрачен, он в одинаковое мере и гармоничный живописец, и тонкий психолог, и ласковый юморист. На его произведениях лежит печать вечности; читая их, вы чувствуете их художественное совершенство, внутреннее спокойствие, уравновешенность, меру, свойственную классическим произведениям. Никто из русских писателей не был в такой мере классиком, не обладал таком зрелой, законченно прекрасной формой в прозе, как Короленко”.
А.В.Луначарский

“Трудно поверить, что Владимир Галактионович, этот образец гражданина и мастер слова, чуть ли не ежедневно покоряющий нас своей свежестью мышления и высоким темпераментом своих выступлений… считает уже 61-ю годовщину славной, исключительной жизни.
Существует на свете понятие – старик-юноша – олицетворение неувядаемой свежести и пламенной силы… Владимир Галактионович именно старик-юноша. Короленко-художник, Короленко-публицист, он же общественный деятель. Но этим тройственным перечислением далеко не исчерпывается значение и характеристика Короленко.
Короленко весь – жизнь. Он прост, и в то же время сложен, как проста и сложна сама жизнь. И жизнь эта ключом бьет во всех творениях Владимира Галактионовича, художественных и публицистических. В этом ощущении жизни секрет его необыкновенного обаяния”.
Газета “Тираспольский листок”.

“Жизнь его – сплошной подвиг… Он художник и гражданин. Верный страж, он никогда не изменял себе”.
“Бельцкая газета”

Я нашел свою Родину”

27 (15) июля 1853 года в Житомире в семье уездного судьи, честного и неподкупного человека, потому и не сделавшего карьеры, родился Короленко Владимир Галактионович (1853 – 1921), прозаик. Детские годы Короленко прошли в Житомире, где он начал учиться в гимназии, но закончил гимназический курс уже в Ровно, куда отец был переведен по службе. Проза И. Тургенева, поэзия Н. Некрасова и статьи Н. Добролюбова стали причиной того, что впоследствии Короленко напишет: “Я нашел тогда свою родину, и этой родиной стала прежде всего русская литература”. В 1871 году окончил гимназию с серебряной медалью и поступил в Петербургский технологический институт, но тяжелое материальное положение заставляет его уйти из института и искать себе средства к существованию. Работает корректором, чертежником. В 1874 году переезжает в Москву и поступает в Петровскую земледельческую и лесную академию. С большим интересом слушает лекции К. Тимирязева, активно участвует в студенческой жизни, то выступая против действий администрации, то организуя библиотеку запрещенных книг. В 1876 году за подачу написанного им коллективного протеста студентов Короленко был исключен из академии и выслан в Вологодскую губернию, но с дороги возвращен и поселен под надзором полиции в Кронштадте. В 1877 году поступил в Петербургский горный институт, который тоже не удалось закончить. В 1879 году был арестован по подозрению в связях с революционерами и отправлен в ссылку в город Глазов Вятской губернии, затем в Березовские Починки, откуда в 1880 году по ложному обвинению в побеге переведен в Вышневолоцкую политическую тюрьму и выслан в Сибирь. С дороги (по выяснении ложности обвинения) был отправлен на жительство в Пермь. За отказ присягать Александру III был в 1881 году сослан в Якутию, где провел три года. В ссылке занимался крестьянским трудом, изучал быт и людей. Здесь по-настоящему проявился его литературный талант. Записи услышанных в Сибири историй, характерных выражений, наброски рассказов и повестей он обработал уже в Нижнем Новгороде, где с 1885 года ему было разрешено поселиться после ссылки. Первые рассказы были опубликованы в 1879-1880 годы: “Эпизоды из жизни искателя”, “Яшка”, “Чудная”. В 1882 году – рассказ “Убивец”, в 1883 году – “Сон Макара”. Впечатления сибирской жизни легли в основу многих рассказов, посвященных бродягам, каторжникам, “гулящим людям”: “Соколинец” (1885), “Черкес” (1888) и др. В 1885 году написан рассказ “В дурном обществе”. Сибирская тема будет продолжена и в рассказах 90-х годов: “Ат-Даван” (1892), “Марусина заимка” (1899). Годы, проведенные в провинции после сибирской ссылки, – это годы расцвета его творчества, активной общественной деятельности, счастливой семейной жизни. В 1886 году Короленко женился на А. Ивановской, родилась старшая дочь. В столичных журналах регулярно печатаются рассказы и очерки писателя. Живя в Нижнем Новгороде, Короленко обошел и объездил волжские берега, заволжские леса, изучил и описал жизнь приокских мастеровых (“Павловские очерки”, 1890) и керженских сектантов (“В пустынных местах”, 1890), жителей маленьких городишек и деревень (“За иконой” и “На затмении”, 1887; “Река играет”, 1891; “Художник Алымов”, 1896). В 1893 году писатель побывал в Америке на Всемирной выставке, а в 1895 году написал рассказ “Без языка” о жизни украинского крестьянина-эмигранта в Америке. В 1896 году переехал в Петербург, где вместе с Н. Михайловским стал издавать народнический журнал “Русское богатство”. В 1900 году Академия наук избрала его почетным академиком по разряду изящной словесности, от чего Короленко отказался в 1902 году вместе с Чеховым в знак протеста против отмены выборов Горького в академию. В 1900 году и позже появляются его уральские, крымские, румынские очерки “У казаков”, “В Крыму”, “Наши на Дунае”. В течение последних шестнадцати лет (1905-1921) Короленко работал над мемуарами “История моего современника”, опубликованными в 1922 году. Литературно-критические взгляды писателя нашли отражение в его статьях и воспоминаниях о писателях “Воспоминания о Чернышевском” (1890), “О Глебе Ивановиче Успенском” (1902), “А.П. Чехов” (1904), статье о Л. Толстом (1908) и др. Не все идеи Октября Короленко смог принять. Живя в Полтаве в годы гражданской войны и наблюдая, как она переходит из рук в руки, Короленко выступал против грабежей и погромов, ходатайствовал за арестованных большевиков, но не находил оправдания и ответному революционному террору. В последние годы у него прогрессировала болезнь сердца. Он успел основать колонии для сирот и беспризорных, участвовал в помощи голодающим. Смерть наступила от воспаления легких 25 февраля 1921 в Полтаве.

Б. Д. Челышев, кандидат филологических наук
.


Leşcenco Petru / Лещенко Петр
Отворим ли калитку памяти? : [о жизни и творчестве П. Лещенко]

Из разных частей света приезжают в Молдову иностранцы, пытающиеся разыскать любую деталь, здания, людей, связанных с нашими земляками. С личностями, чьи достижения принесли нашему краю большую славу и известность. И только мы, с завидным упорством, продолжаем сохранять невнимание, как к своей жизни, так и к своим легендарным предкам. В национальном музее истории страны, как и в национальном архиве, нет даже фотографии Петра Лещенко…
В конце марта в Кишиневе побывал Ян Босдридж, нидерландский режиссер. Потомок музыканта, восхищавшегося творчеством Петра Лещенко, собирается в память об отце снять фильм, посвященный нашему легендарному земляку. Приезд Босдриджа совпал с печальным юбилеем. 55 лет назад, 26 марта 1951 года, Лещенко оказался в застенках румынской госбезопасности, откуда он уже не выбрался. Через три года король русского шансона умер в тюремной больнице. Могила его до сих пор неизвестна. Популярность этого исполнителя русских и цыганских песен, фокстротов и, конечно, танго, была фантастической. Лукавый и томный его голос звучал на волнах многих зарубежных радиостанций. Пластинки с записями распространялись по всему миру. Как ни запрещалось, из румынского филиала «Колумбии» они попадали через ближайшую границу и в СССР. Невероятная слава принадлежала сыну зубного техника из Кишинева, который дал Петру первые уроки игры на гитаре. Несмотря на множество исследований о жизни и творчестве Петра Лещенко, в его биографии кишиневского периода немало белых пятен. Тем не менее, память об этом незаурядном человеке еще живет в нашем городе. На улице 31 Августа сохранилось здание, бывшее второе Высшее начальное училище, которое окончил будущий любимец публики. Осваивая азы токарного дела, Петр пел в архирейском хоре. Первый выход на публику в танцевальном амплуа состоялся перед сеансом в одном из кишиневских «иллюзионов» – как тогда называли кинотеатры «Оdeon» и «Оrfeum». Зажав в зубах кинжал, Петр исполнял лезгинку, демонстрировал «арабский шаг» – эффектные танцевальные номера, срывавшие бурю аплодисментов…
1918 год Петр встретил в госпитале. 20-летний юноша к этому времени успел окончить киевскую школу пехотных прапорщиков. Попав в составе румынской армии на фронт, получил ранение и контузию. Подлечившись, вместе с небольшой танцевальной группой отправился в Бухарест. Выступал в театре «Алхамбра» и на других сценических площадках. С кишиневцем Николаем Трифанидисом Петр отправился завоевывать Париж. Но завоевал выпускницу парижского хореографического училища из Риги. Высокая блондинка Женни Закит вскоре стала его женой. Образовав семейный танцевальный дуэт, Петр и Женни отправились на гастроли. Почти год выступали в Бейруте, где на набережной Петр познакомился со своей землячкой Аллой Баяновой. Супруги перебрались в Дамаск, танцевали в Афинах, Солониках, Константинополе. Вернувшись в Бухарест, стали работать в театре «Teatrul Nostru».
В 1929 году молодые супруги приехали в Кишинев. Петр в составе театральной группы участвовал в спектакле «Запорожец за Дунаем». Одна из постановок шла в театре «Express» (теперешнее здание Филармонии). Петр и Женни выступали на самых лучших площадках города – в фешенебельном ресторане гостиницы «Londra», летнем театре, в кинотеатрах. Кстати, дуэт носил название «Петрушка и Розика Мартынович (Martinovici)». Мартынович – реальная фамилия певца, происходившая от названия уезда, в который входило украинское село Исаево (место рождения певца). Сценическая фамилия «Лещенко» у Петра появилась с началом сольной карьеры.
Покойный краевед Леонид Шкловский, еще в советское время собиравший сведения о пребывании Лещенко в Кишиневе, сохранил воспоминания одного из старожилов города, видевших номер «Петрушки и Розиты» в ресторане «Suzanna», принадлежавшему некому Хинкулову. Заведение находилось на улице Купеческой (ныне Василе Александри), в глубине двора. Здесь однажды собрались соученики Петра по реальному училищу, для которых танцевал семейный дуэт Мартынович.
Поездка в Ригу, на родину жены, кардинально изменила судьбу Петра. Хотя поначалу пришлось туго. Дуэт вскоре оказался не у дел – у Женни стала заметна беременность. Безработный супруг предложил дирекции Рижского музыкального дома «Юнона и Фейрсабенд», представлявшего интересы немецкой граммофонной фирмы «Parlofon», напеть несколько пластинок. Но незнакомому соискателю предложили за свой счет отправиться в Германию, в главный офис кампании. Карьере Петра помогло знакомство с рижским композитором Оскаром Строком. Благодаря его творческой помощи бессарабец напел несколько пластинок для фирмы «Беллаккорд-электро», которую основал владелец крупного Латвийского книжного издательства. Так появились записи песен «Черные глаза», «Мое последнее танго», «Скажите, почему?» и другие вещи, ставшие благодаря Петру Лещенко хитами тех лет. 30-е годы оказались самыми звездными в певческой карьере Петра Лещенко. Пластинки и гастроли принесли певцу материальную свободу, к которой он так стремился. В 1932-33 году с двумя компаньонами бессарабец открыл в центре Бухареста заведение «Casuca nostru», где стал выступать. А через пару лет на Calea Victoriei, главной улице Бухареста, появился престижный ресторан с именем его владельца – «LESCENCO». В центре зала стояла эстрада, столики освещались разноцветными абажурами, придававшими помещению домашний уют. Тем не менее, во время выступления артистов нельзя было входить или выходить, и жевать. «Центральную стену холла, – вспоминает Зита Дмитриевна Мазур, жительница столицы, – украшала «тройка». Кони были нарисованы с таким мастерством, что я зажмуривалась, когда мы с папой входили в ресторан. Мне все время казалось, что эти дикие звери вот-вот сорвутся со стены и помчатся по бухарестской улице. Я их боялась…».Xотя Зите было всего семь лет, ее отец, работавший мастером на электростанции, водил дочку на концерты и на выставки. Жена была домоседкой и неохотно выходила в «свет». Дмитрий Мазур был меломаном и большим поклонником Петра Лещенко. Играя на балалайке, мандолине, гитаре, он еще обладал высоким баритоном, похожим на голос самого Лещенко. Несмотря на высокую стоимость билетов, Дмитрий каждую субботу бывал с Зитой на выступлениях кумира. Хорошо знал его репертуар и исполнял его в домашнем кругу, подбирая к нему гитарные аккорды. Для гостей Зита с сестрой становились на табуретку и, подражая оригиналу, лихо исполняли «Чубчик», коронный номер Лещенко. По словам Зиты Дмитриевны (ей об этом рассказывал отец), в ресторане трудилась вся семья певца. В гардеробе дежурили мать и отчим. Жена Зинаида (сценическое имя скоро заменило ее родное) обучила Екатерину и Валентину, сестер певца, танцам. Все трое солировали в концерте – сестры исполняли народные танцы, рижанка – классику. Здесь пела и Алла Баянова. Музыканты в оркестре часто менялись, но костяк держался на кишиневцах. Среди них были саксофонист, кларнетист Шарль Брейтбурд, скрипач Гарри Ширман, его сестра Софья, замечательный аккомпаниатор. Ходили слухи, что для Кароля Второго, любителя украинских песен, Лещенко пел в королевской резиденции. Аккомпанировала ему пианистка Софочка, которую доставляли в горы специальным транспортом, в котором везли ее шикарный белый рояль… В 1940 году большинство музыкантов из ресторана Лещенко вернулись в Кишинев, где они потом под руководством Шико Аранова организовали джаз-оркестр, принесший нашему городу немалую известность. Но это совсем другая история. Кинув в Бухаресте трехкомнатную квартиру, хорошо оплачиваемую работу и пса, давно ставшего членом семьи, семья Мазур за два дня до прихода в Кишинев советской власти, прибыла в родной город. Жили сначала у родственников. Но после землетрясения в 1940 году, когда в квартире обвалилась стена, стали кочевать по съемам. Живя в Кишиневе, Дмитрий всей душой был в Бухаресте, рядом со своим кумиром, с которым прежде много общался. В одной из бесед Лещенко обмолвился, что в детстве жил в районе Мелестиу. Сняв угол в районе железнодорожного вокзала, Дмитрий Мазур вместе с дочерью стали обходить дом за домом, десятки переулочков и улиц! Искали дом Лещенко. Война прервала их поиски…Академик Константин Попович тоже бывал в ресторане Лещенко. Будучи военным разведчиком, он в 1945-47 годах в составе советских войск служил в Румынии. Присутствовал на судебном процессе маршала Антонеску и на его казни. «Не буду скрывать, – говорит Константин Федорович, – советские военные испытывали к Лещенко огромный интерес. Сразу после освобождения Румынии певец дал несколько концертов в театре «Алхамбра», но попасть туда смог не каждый». А в 1947 году появился строгий запрет на посещения концертов «предателя-белогвардейца». Формальным поводом был отказ певца и его жены выехать в СССР – советские органы 23 августа 1944 года якобы предложили им эту возможность. В 1951 году Петра Лещенко арестовали прямо во время концерта, обвинив его в сотрудничестве с нацистами. Поначалу он отбывал наказание на строительстве Дунайского канала. Потом оказался в тюремной больнице, где умер 17 июля 1954 года. В мир иной отлетела душа человека, который всю свою жизнь уходил от политики, и в конце концов был раздавлен ее жерновами… В 1952 году вторую жену, одесситку Веру Белоусову-Лещенко, с которой король шансона прожил десять лет, румынские власти передали советской контрразведке. Веру Георгиевну осудили по статье 58-1а УК РСФСР, обвинив в связи с эмигрантом и в измене родине. В ГУЛАГе Вера Георгиевна из 25 лет провела шесть. Но этого было достаточно, чтобы сломать певице профессиональную и человеческую жизнь…


СОЛОВЬЕВА, Татьяна.
Кишин. обозреватель. – 2007. – №14. – С. 15.
http://www.ko.md/view_article.php?issue_date=2007-04-12&issue_id=5529


Maiakovski Vladimir / Маяковский Владимир


(что носил Маяковский в Кишиневе)
Девяносто два года назад великий поэт читал свои стихи в нашем городе, в зале Благородного Собрания (сейчас кинотеатр «Патрия»)
Маяковский в Кишиневе был всего день. Но памяти о себе оставил – на годы. В то время Владимир Владимирович был не поэтом революции, а футуристом. Правда, был он в 1914 году, как и всегда, очень талантлив. В ярко-желтой женской кофте, с цветными треугольниками на щеках, с листами в руке – таким увидела поэта кишиневская публика 21 января 1914 года в кишиневском Благородном Собрании. Там Маяковский и его коллеги по цеху футуристов выступали с чтением своих стихов.
Афиш перед выступлением футуристов в Кишиневе было немного. Власти не очень благоволили к футуризму – явлению в искусстве новому, как к таковому. Несмотря на это, а еще на плохую погоду, зал был битком набит.
По воспоминаниям очевидцев, в тот вечер все в зале Благородного Собрания выглядело необычно. Стол, за которым сидели поэты, был покрыт скатертью из разноцветных лоскутов. Лицо известного поэта Давида Бурлюка было разрисовано краской. На щеках Маяковского были намалеваны цветные треугольники, а его знаменитая сейчас желтая женская кофта шокировала зал. Еще собравшихся, среди которых было немало представителей местной знати, неприятно поразило отношение поэтов к публике. Газеты Кишинева той поры охарактеризовали его как «пренебрежительное».
Бурлюка и другого поэта, Каменского, встречали не очень хорошо. А Маяковский, как обычно, взорвал зал. Вышел на сцену и сказал:
– Жизнь уносится вперед, а литература осталась в прошлом. Но нашему железобетонному аэропланному веку ваши пасторальные книжки о кисейных барышнях на зеленых лугах не нужны. Скучны. Человек будущего станет тверд и смел, чтобы быть господином, а не рабом, как вы!
Потом было чтение стихов. У Бурлюка и Каменского – заумные, у Маяковского – мощные. И смелые. Особенно первые две строки, которые он прочитал, глядя на первый (самый привилегированный) ряд:
– Через час отсюда в чистый переулок
Вытечет по человеку ваш обрюзгший жир!
После этого несколько особо впечатлительных дам бросились из зала сломя голову. Некоторые ругались и открыто плевали в поэта. А в последних рядах… бурно аплодировали.
После этого вечера газеты нашего города назвали футуристов «скандальными», «наглыми» и «нахальными». А молодежь напротив их приветствовала. Маяковский уехал. А через месяц в Кишиневе вышел первый сборник стихов бессарабских футуристов, под названием «Первогром».


КП в Молдове 30.07.2005
http://old.kp.md/freshissue/life/182738
/

Маяковский Владимир
(в Кишиневе выступал в гриме)

Девяносто лет назад великий поэт читал свои стихи в нашем городе, в зале Благородного Собрания (сейчас кинотеатр «Патрия»).
В то время Владимир Маяковский был не поэтом революции, а футуристом. Правда, был он в 1914 году, как и всегда, очень талантлив. В ярко желтой женской кофте, с цветными треугольниками на щеках, с листами в руке – таким увидела поэта кишиневская публика 21 января 1914 года в кишиневском Благородном Собрании. Там Маяковский и его коллеги по цеху футуристов выступали с чтением своих стихов.
Афиш перед выступлением в Кишиневе футуристов было немного. Власти не очень благоволили к футуризму – явлению в искусстве новому, как к таковому. Несмотря на это, а еще на плохую погоду, зал был битком набит.
По воспоминаниям очевидцев, в тот вечер все в зале Благородного Собрания выглядело необычно. Стол, за которым сидели поэты, был покрыт скатертью из разноцветных лоскутов. Лицо известного поэта Давида Бурлюка было разрисовано краской. На щеках Маяковского были намалеваны цветные треугольники, а его знаменитая сейчас желтая женская кофта шокировала зал. Еще собравшихся, среди которых было немало представителей местной знати, неприятно поразило отношение поэтов к публике. Газеты Кишинева той поры охарактеризовали его как «пренебрежительное».
Бурлюка и другого поэта, Каменского, встречали не очень хорошо. А Маяковский, как обычно, взорвал зал. Вышел на сцену и сказал:
– Жизнь уносится вперед, а литература осталась в прошлом. Но нашему железобетонному аэропланному веку ваши пасторальные книжки о кисейных барышнях на зеленых лугах не нужны. Скучны. Человек будущего станет тверд и смел, чтобы быть господином, а не рабом, как вы!
Потом было чтение стихов. У Бурлюка и Каменского – заумные, у Маяковского – мощные. И смелые. Особенно первые две строки, которые он прочитал, глядя на первый (самый привилегированный) ряд:
– Через час отсюда в чистый переулок
Вытечет по человеку ваш обрюзгший жир!
После этого несколько особо впечатлительных дам бросились из зала сломя голову. Некоторые ругались и открыто плевали в поэта. А в последних рядах… бурно аплодировали.
После вечера газеты нашего города назвали футуристов «скандальными», «наглыми» и «нахальными». А молодежь, напротив, их приветствовала. Маяковский уехал. А через месяц в Кишиневе вышел первый сборник стихов бессарабских футуристов, по названию «Первогром».


Всеволод РЕВУЦКИЙ
КП в Молдове 02.02.2004
http://old.kp.md/freshissue/culture/163333/


Puşkin Aleksandr / Пушкин Александр Сергеевич

10 февраля – 170 лет со дня гибели А.С.Пушкина “Молю Феба и казанскую богоматерь…
Поэт, мечтавший о свободе, обрел ее лишь с уходом в мир иной. Весна 1821 года. Пушкин в Кишиневе. Из Петербурга пришла долгожданная посылка от Гнедича. В ней экземпляры впервые изданной поэмы “Руслан и Людмила”. Поэт в восторге. Однако с грустью сообщает другу: “Не скоро увижу я вас; здешние обстоятельства пахнут долгою, долгою разлукой! Молю Феба и казанскую богоматерь, чтоб возвратился я к вам с молодостью, воспоминаниями и еще новой поэмой…”.
В поэмах и стихотворениях недостатка не было. Шла самая плодотворная бессарабская весна поэта. Но сколько еще ему томиться на юге, вдали от северных столиц?
Поэт мечтал вернуться из бессарабской ссылки в Петербург молодым, но этой мечте не суждено было сбыться.
Когда он писал Гнедичу, ему не было и 22-х лет от роду. Молод, умен, необыкновенно талантлив. Но ссылка в Кишинев затянулась до августа 1823 года. Из Одессы в Михайловское он выехал через год.
Но это была дорога не домой, а к месту новой суровой ссылки. Поэт оказался в полной изоляции от общества. Из заточения вырвался лишь в 1826-м. Пушкин получил “свободу” из рук нового русского императора Николая I, но ведь не мог сразу же уехать из Москвы в Петербург. Только в мае 1827 года ему разрешили жить в северной Пальмире. Поэту исполнилось 28 лет. По тем временам – это вовсе не молодость… В Бессарабии средняя продолжительность жизни составляла 31 год.
Пушкин предвидел свою судьбу. Во многих кишиневских рукописях запечатлел себя стариком – тем самым, каким явится в Петербург.
Когда, наконец, увидел дорогие его сердцу очертания северной столицы, своих родных, друзей, ему оставалось жить неполных десять лет… На тридцать восьмом году от роду был смертельно ранен.
Поэт, всю жизнь мечтавший о свободе, воспевавший свободу, боровшийся за право на нее, сам обрел ее только навсегда покинув этот мир.
И долго буду тем любезен я народу,
Что чувства добрые я лирой пробуждал,
Что в мой жестокий век восславил я свободу…
Пушкин сам утверждает: не только не умрет, но – славен будет. Почему? – Потому что “душа в заветной лире / Мой прах переживет и тленья убежит”.
Пушкин говорит нам не просто о собственной душе, а о душе человека. Он говорит нам о “душе в заветной лире”, имея в виду душу как духовность – ту пушкинскую духовность, которая обрела жизнь в его стихах. И именно ей суждено жить вечно.
Пушкинская духовность – это русская духовность. На пути к “душе в заветной лире” он впитал в себя всю духовность мира.
И через свои стихотворения, думы, надежды, чувства – передает ее нам, подняв над временем и пространством. Это духовность, к которой хочется стремиться, без которой нет будущего. И мы вбираем ее в себя. Поколение за поколением.

P.S. Сообщаем нашим читателям: вчера в Доме-музее А.С.Пушкина открылась выставка “Солнце русской поэзии”. Представлено более ста экспонатов из фондов музея: книги, журналы, изобразительный материал.
Завтра, в субботу, 10 февраля, в 10 часов – возложение цветов к памятнику великому русскому поэту в городском саду. В полдень в Свято-Георгиевской церкви пройдет панихида по Александру Сергеевичу.
Виктор Кушниренко, пушкинист.
Кишин. новости. – 2007. – 9 февр. – С. 1.

Пушкин в Кишиневе. 1823 год

Начало — середина июляС разрешения Инзова Пушкин выезжает в Одессу для лечения морскими ваннами. Тут он встречается с Киселевым и Басаргиным. Приезжает граф Воронцов, принимает Пушкина и объявляет ему, что поэт переходит под его начальство и ему надлежит покинуть Кишинев и жить в Одессе. С разрешения Воронцова Пушкин на короткое время возвращается в Кишинев и готовится к переезду.
ИЗ ПИСЬМА ПУШКИНА БРАТУ ОТ 25 АВГУСТА:”… здоровье мое давно требовало морских ванн, я насилу уломал Инзова, чтоб он отпустил меня в Одессу — я оставил мою Молдавию и явился в Европу. Ресторация и итальянская опера напомнили мне старину и, ей-богу, обновили мне душу. Между тем приезжает Воронцов, принимает меня очень ласково, объявляет мне, что я перехожу под его начальство, что остаюсь в Одессе — кажется и хорошо — да новая печаль мне сжала грудь — мне стало жаль моих покинутых цепей”.
ИЗ “ЗАПИСОК” Н. В. БАСАРГИНА:”Киселев в ожидании высочайшего решения (дуэль: см. 1823 год 23 июня) сначала жил в Тульчине, без всякого дела, проводя время в семейном кругу, а потом отправился в Одессу. Я поехал с ним; там он пробыл более месяца и, наконец, получил от генерала Дибича, бывшего тогда начальником Главного штаба, письмо, в котором тот извещал его, что государь, получив официальное представление его дела, вполне оправдывает его поступок и делает одно только замечание, что гораздо бы лучше было, если бы поединок был за границей.Вместе с тем ему предписывалось вступить в отправление должности и приехать для свидания с государем в г. Орел, где назначен был смотр находившимся там войскам. Этим окончилось это происшествие, которое, как ожидали недоброжелатели Киселева, должно было изменить к нему расположение императора.В это именно время в Одессу прибыл граф Воронцов, назначенный генерал-губернатором Новороссийского края. Когда он приехал, мы находились уже там. Беспрестанные балы, концерты, вечера, обеды так утомляли меня, что я с нетерпением ожидал возвращения в Тульчин. С Воронцовым прибыло очень много умных и образованных молодых людей: Левшин, барон Бруннов, барон Франк и другие”.”В Одессе я встретил также нашего знаменитого поэта Пушкина: он служил тогда в Бессарабии при генер. Инзове”.
ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ И. П. ЛИПРАНДИ:”В это время последовало назначение графа; начали приезжать из Петербурга вновь назначенные к нему лица, наконец и он сам. Пушкин возвратился в Кишинев, куда недели через две, на несколько дней, приехал и граф…”

«Проклятый город Кишинев…» : Завтра День памяти великого поэта Александра Сергеевича Пушкина

Вспоминая Пушкина (по любому поводу), в молдавской прессе публикуется обычно ворох цитат из его кишиневских произведений. Например: «Здесь лирой северной пустыни оглашая, скитался я…». Это стало привычной и немножко скучной традицией. А ведь Пушкин писал в Кишиневе не только романтические поэмы, но и весьма остроумные эпиграммы, по-юношески задиристые пародии на нравы кишиневского высшего общества. Однако такие стихи в молдавской прессе практически никогда не публиковались. Мы решили нарушить традицию. Ибо современный читатель, вслед за Маяковским, предпочитает любить поэтов «живыми, а не мертвыми».
«Из письма к Вигелю»
Проклятый город Кишинев!
Тебя бранить язык устанет.
Когда-нибудь на грешный кров
Твоих запачканных домов
Небесный гром конечно грянет,
И – не найду твоих следов!
Падут, погибнут пламенея,
И пестрый дом Варфоломея,
И лавки грязные жидов…
Так, если верить Моисею,
Погиб несчастливый Содом.
Но с этим милым городком
Я Кишинев равнять не смею.
«Дай, Никита мне одеться»
Раззевавшись от обедни,
К Катакизи еду в дом.
Что за греческие бредни,
Что за греческий содом!
Подогнув под (…) ноги,
За вареньем, средь прохлад,
Как египетские боги,
Дамы преют и молчат.
«Здравствуй, круглая соседка!»
Ты бранчива, ты скупа,
Ты неловкая кокетка,
Ты плешива, ты глупа.
Говорить с тобой нет мочи
– Все прощаю! Бог с тобой;
Ты с утра до темной ночи
Рада в банк играть со мной.
Ты наказана сегодня,
И тебя пронзил Амур,
О, чувствительная сводня,
О, краса молдавских дур.
Ты умна, велеречива,
Кишиневская Жанлис,
Ты бела, жирна, шутлива,
Пучеокая Тарсис.
Не хочу судить я строго,
Но к тебе не льнет душа
– Так, послушай, ради бога,
Будь глупа, да хороша.
Дуэли
В год 165-летия со дня смерти Пушкина нельзя обойти вниманием такую тему, как дуэли. Их и в Кишиневе у поэта было немало. К счастью, все они были бескровными. Поэт не был на них ранен, и сам он никого не ранил, не убил. Почему происходили дуэли, где и каким образом они проходили? Современники Пушкина оставили об этом немало интересных свидетельств.
Из воспоминаний А.Ф.Вельтмана
«Верстах в двух от Кишинева есть урочище посреди холмов, называемое Малиной,- здесь городские виноградные и фруктовые сады. Это место как будто посвящено обычаем «полю». Здесь два раза «полевал» и Пушкин. Но, к счастью, дело не доходило даже до первой крови. После первых выстрелов его противники предлагали мир, а он принимал его. Я не был стряпчим, но был свидетелем издали одного «поля». Признаюсь, Пушкин не боялся пули точно так же, как и жала критики. В то время, как в него целили, казалось, что он, улыбаясь сатирически и смотря прямо в дуло, замышлял злую эпиграмму на стрельца и на промах».
Из воспоминаний И.Липранди
«Я знал Александра Сергеевича вспыльчивым, иногда до исступления. Но в минуту опасности, когда он становился лицом к лицу со смертию (когда человек обнаруживает себя вполне), Пушкин обладал в высшей степени невозмутимостью. К барьеру он являлся холодным, как лед. Подобной натуры, как у Пушкина в таких случаях я встречал очень немного. В конце октября 1820 года в Кишинев приехал брат генерала Орлова, известный своем удальством… Выпив вина, Пушкин развеселился, начал подходить к бортам бильярда и мешать игре. Орлов назвал его школьником, а Алексеев присовокупил, что школьников проучивают. Пушкин рванулся, перепутав шары, не остался в долгу и на слова. Кончилось тем, что он вызвал обоих, а меня пригласил в секунданты. Дорогой он уже опомнился и начал бранить себя за свою арабскую кровь… Он взял меня за руку и просил, чтобы я сказал ему откровенно: не пострадает ли его честь, если он согласится оставить дело? Через полчаса, когда приехали Орлов и Алексеев, все было сделано, как сказано. Все трое были очень довольны, но не в той степени, как был рад я, что не дошло до кровавой развязки».
Из дневника П.И. Долгорукова
«Пушкину объявлен домовой арест за то, что он прибил одного знатного молдаванина, не хотевшего с ним выйти на поединок. Дело было так. На маленькой вечеринке у молдаванки Богдан дочь ее, г-жа Балш, сказала Пушкину: «Вы и себя-то плохо защищаете и пр.». Пушкин забыл на ту минуту все, бросился к ее мужу Теодорашке Балш, который играл в карты, и объявил, что ему надобно за жену драться. Полетели ругательства. Молдаван рассвирепел, называл Пушкина трусом, ссыльным… Сцена, как рассказывали мне очевидцы, была ужаснейшая. Балш кричал, содомил, старуха Богдан упала в обморок, беременной вице-губернаторше приключилась истерика. Гости разбрелись по углам, люди кинулись помогать лекарю. Оставалось ждать еще ужаснейшей развязки. Но генерал Пущин успел все привести в порядок и увез Пушкина с собой, посадив его впоследствии под арест».
А.С.Пушкин
«Мой друг, уже три дня Сижу я под арестом, И не видался я Давно с моим Орестом. Спаситель молдаван, Бахметьева наместник, Законов провозвестник, За то, что ясский пан, Известный нам болван Мазуркою, чалмою, Несносной бородою- И трус, и грубиян – Побит немножко мною, И что бояр пугнул Я новою тревогой,- К моей канурке строгой Приставлен караул…» (Кишинев, 1822 год.)


Подготовила Юлия Королькова
КП в Молдове 09.02.2002
http://old.kp.md/freshissue/culture/155799/

В Кишиневе Пушкин чуть не попал в долговую яму

К 208-летию со дня рождения великого поэта «Комсомолка» публикует малоизвестные подробности пребывания его в Молдавии. Пушкин стрелялся на Малой Малине…
Кишинев был обычным небольшим уездным городком, где все знали друг друга. А дуэли происходили в двух километрах от города, в районе Малой Малины. Здесь было множество садов и можно было спрятаться от лишних глаз. Так сказать, придти на «поле». Пушкин здесь «полевал» несколько раз. Александр Сергеевич из-за пустяков ссорился с офицерами и молдавскими боярами, а губернатор края генерал Инзов сажал Пушкина под домашний арест или на гауптвахту. Он вызывал на дуэль человека за то, что тот удивился, что поэт не читал какой-то книги, хотя Пушкин ее читал. Знакомому, который отказался принять вызов, пишет оскорбительное письмо, рисует на него карикатуру. На клочках бумаги Пушкин записывает имена своих обидчиков и готов хранить эти бумажки всю жизнь, пока не рассчитается с каждым сполна. Он не ценит своей жизни и считает, что имеет право распоряжаться жизнями других. Однажды Пушкин пришел на «поле», где должен был стреляться с офицером генерального штаба Зубовым, с черешнями и завтракал ими, пока его противник стрелял. Сам же ни одного выстрела не сделал, только спросил: «Довольны ли вы?» Зубов бросился ему в объятия, но Пушкин его оттолкнул, мол, это лишнее, и спокойно удалился.
…до смерти надоедал цыганам
С юным Пушкиным произошел такой случай. В 1821 г. в Молдавии он от скуки заглянул в табор и остался там на две недели. Его пленила дочь цыганского старосты. Ее звали Земфира. Пушкин поселился в шатре старосты. Он бродил с цыганкой в полях, держась за руки. Но Земфира не знала ни одного слова на русском или французском, Пушкин – на молдавском. Родители от греха подальше увезли смуглянку, сказав молодому поэту, будто ее зарезал из ревности соплеменник. Пушкин поверил, долго горевал, а потом написал: «Цыгане шумною толпой по Бессарабии кочуют…»
Цыгане, которым две недели надоедал поэт, были людьми крепостными и терпели Пушкина лишь потому, что он был гостем их господина.
…пережил землетрясение
14 июля 1821 года поутру перепуганные жители Кишинева с криками, воплями, выскакивали из своих домов. Судорожно вздрагивала земля, ходил пол под ногами, трещали стены, сыпалась штукатурка – землетрясение! Пушкин и в Петербурге, и в Москве, конечно, не знавал такого.
Подземные толчки прекратились. О них поговорили и забыли. Но 5 ноября этого же года еще сильнее загудела, заколебалась земля. Двухэтажный каменный дом дал трещины. Генерал Инзов не стал больше испытывать свою судьбу – поспешил выехать. Уговаривал, конечно, и Пушкина. Но беспечный поэт не согласился.
Александр Сергеевич остался один. Ничего, что дом опустел, что сквозь одну трещину в стене по утрам пробивается свет. Главное – это уединение. Иногда он уходил за холм, в степь, или бродил по берегу речушки Бык. Возвращался с лоскуточками бумаги, исписанными строчками стихов.
…сжигал свои произведения
Пушкин был в бессарабской ссылке с сентября 1821 года по август 1823-го. Написал здесь свыше 160 произведений. Среди них «Черная шаль», «Узник», «Кавказский пленник», «Бахчисарайский фонтан». Начал писать «Евгения Онегина». Здесь он начал писать и свою автобиографию. Позднее, опасаясь обыска, он сжег ее вместе с кишиневскими записками. «Не могу не сожалеть о их потере, – признавался он впоследствии, – я в них говорил о людях, которые после сделались историческими лицами». Среди записок, попавших в огонь, был и дневник греческого восстания, который Пушкин вел в Кишиневе.
…прожигал жизнь
Режим дня в Кишиневе у Пушкина был таков. Вставал поздним утром. Сидя голым в постели, стрелял в стену для тренировки, затем холил свои неимоверно длинные ногти. В постели завтракал, сочинял, потом вскакивал на лошадь и часами носился по лесам и полям. Мог вырядиться боярином или надеть турецкие феску и шаровары и гулять по Кишиневу. Когда вечерело, появлялся за бильярдным или карточным столом, ходил в гости. Дурачился. Мог танцевать вальс под мазурку, дерзил. Ближе к ночи, если не было свидания, с приятелями наведывался в «девичий пансион» мадам Майе. Этот дом в Кишиневе не сохранился.
…был весь в долгах
Денег у Пушкина нет, и друзья не спешат помочь. Правда, ссыльный поэт исправно получает правительственное жалованье. 1 мая 1821 года ему вручили 7600 рублей. Хотя долгов полно, отдавать их он не спешит. Получив повестку уплатить долг под страхом полицейского преследования, он отвечает, что уплатить не может, и пытается уговорить отца прислать денег.
…пугал молдавских барышень и волочился за каждой юбкой
Поэт, по наблюдениям современников, не мог спокойно пропустить ни одного смазливого личика. Однажды, проезжая на лошади по одной из многолюдных улиц Кишинева, Пушкин увидел у окна хорошенькую головку, пришпорил лошадь и въехал на самое крыльцо. Девушка, испугавшись, упала в обморок, все переполошились, а родители ее пожаловались Инзову. Снова пришлось старому генералу улаживать неприятности после выходок своего питомца. Пушкин мог встречаться одновременно с несколькими женщинами. Он развлекался, не обращая внимания на последствия. Ему не было никакого дела до семейных трагедий любовниц, вызванных его беззастенчивым вторжением в их семейную жизнь. Психологическое унижение своей очередной жертвы доставляло поэту исключительное удовольствие. Ему было наплевать на всех этих молдавских и греческих «кукониц» (боярынь), которые соперничали друг с другом из-за обладания очень сексуальным поэтом, ссорились с мужьями, заболевали от любви или от его пренебрежения. Пушкин не только не утаивал свои любовные похождения, но, наоборот, выставлял их напоказ, трезвонил о них на весь Кишинев. Все эти томные дамы были для поэта, как девки из борделя. В своих едких и почти непристойных эпиграммах он выставлял их в самом жалком виде.


КОММЕНТАРИЙ ПУШКИНИСТА
Заведующая экспозиционным отделом дома-музея Пушкина в Кишиневе Ольга Батаева: – В то время было принято так себя вести. Ну, представьте, молодые люди, а в основном в Кишиневе служил слой русского офицерства, приезжает в тьмутараканьский городишко с населеним в 10 тысяч человек. Нет мощеных дорог, ни одного ресторана. Только офицерское казино. У этих молодых людей здесь ни своего дома, ни семьи…Чем им в Кишиневе было заниматься? И посещение «девичьего пансиона» в то время считалось обычным делом. Но Пушкин в Бессарабии после общения с Раевским, Орловым возмужал, вырос, прежде всего, как человек, как гражданин, а уж потом – как поэт.


Подготовил Леонид РЯБКОВ leonidas@kp.mdКП в Молдове 08.06.2007


Raevski Vladimir / Раевский Владимир
(185 лет назад в Кишиневе открыли ланкастерские школы)


Известный русский писатель, военный и революционер Владимир Раевский организовал в нашей столице специальные школы, где солдат учили военной грамоте
Из капитанов – в майоры
После войны с французами герои возвращались из заграничных походов. Одним из таких героев и был Владимир Раевский, который в 1818 году вновь возвратился на службу, а через два года прибыл в 32-й егерский пехотный полк, который располагался в Бессарабии. Командиром 16-й дивизии, куда входил этот полк, был генерал М. Орлов, герой Отечественной войны, один из руководителей «Союза благоденствия», человек, склонный к решительным мерам в борьбе с царизмом. В подчинении такого человека и оказался Раевский.
Из воспоминаний Орлова следует, что к нему в Кишинев явился капитан Раевский, который заявил, что тоже является членом «Союза благоденствия». А позже они стали использовать для пропаганды свободолюбивых идей кишиневскую масонскую ложу «Овидий», в которую входил и Александр Пушкин.
Александру I, тогдашнему российскому царю, не слишком нравились вольные идеи и «Союза благо-денствия», и ложи, поэтому оба эти образования были прикрыты. Но Орлов и Раевский и тогда не успокоились.
Раевского производят в майоры на 25-м году жизни, и Орлов поручает ему организовать ланкастерские и юнкерские школы. Правда, они были образованы ранее, но бездействовали. Так что временем реального появления таких школ можно считать начало работы в них Раевского.
Пушкин пытался спасти Раевского
Ланкастерские школы ставили своей задачей дать солдатам начальную грамоту. Обучение проводилось по такой системе: более успевающие ученики вели занятия с начинающими, те, в свою очередь, освоив грамоту, занимались со следующими. Классов, учебников не было.
Александр I косился на ланкастерские школы, подозревая их в рассадничестве крамолы. Недаром и написал для генерал-адъютанта князя Васильчикова секретную инструкцию, в которой предлагал учредить за ними особый полицейский надзор.
Раевский в своей школе не ограничивался обучением письму и арифметике. Он ввел уроки истории и географии. Это само по себе не вызвало бы возражения у начальства. Но вот материал преподносился несколько вольно: «Доколе римляне будут рабами?» и другие подобные фразы.
В свободное от занятий время Раевский изучал историю Молдавии, ее культуру и экономику. В своих «Заметках о Бессарабии» он описывал бедность и бесправие молдавских крестьян.
В 20-х годах позапрошлого столетия Кишинев был центром революционного движения на юге России. В квартире Орлова собирались и открыто вели антиправительственные разговоры. Душой компании были Орлов и Раевский. И это, естественно, не могло не вызвать реакции властей.
В 1822 году к Раевскому в киши-невскую квартиру заходил сам Пушкин, который и предупредил о предстоящем аресте. Пушкин «случайно» подслушал разговор об этом. Но офицер убегать не стал. На квартире Раевского произвели обыск, обнаружили крамольные статьи и литературу. Его арестовали. Сначала содержали под стражей в Кишиневе. А потом перевели в Тирасполь, где, кстати, есть памятник Раевскому. Четыре года офицер провел в застенках Тирасполя. Еще два года – под арестом в Замостье. А в 1827 году Николай I постановил лишить Раевского всех знаков отличия и дворянского титула и отправить в ссылку в Сибирь. Только через 30 лет ему разрешили вернуться в Петербург, где он и умер в 1856 году.
ДОСЬЕ «КП»
Владимир Федосеевич Раевский родился 8 апреля 1795 года в селе Хворостянка Курской губернии, обучался в Московском благородном университетском пансионе. Служил в Дворянском полку. Был награжден золотой шпагой «За храбрость» за Бородинскую битву. 1818 – 1822 – служба в Бессарабии. 1822- 1826 – арест. После чего – 30-летняя ссылка в Сибирь. Скончался в 1856 году в Петербурге.
КП в Молдове 17.09.2005
http://old.kp.md/freshissue/culture/184783/

Svetlov Mihail / Светлов Михаил
(в Кишиневе найдены вещи и неизвестное фото Михаила Светлова)

17 июня, знаменитому поэту, автору «Гренады» и «Каховки», исполнилось бы 94 года. Фотография Светлова едва не попала в мусор.
Где находится Кишинев, а где Москва? Между ними – границы, визы, разногласия и политика. Но два этих совершенно разных города неожиданно связал давно умерший знаменитый поэт Михаил Светлов. Если вы не помните, кто это такой, достаточно просто напомнить вам одну строчку из его «Гренады»: «Отряд не заметил потери бойца…» Помните?- Перевозил я вещи в новый дом, – вспоминает наш известный коллекционер антиквариата Игорь Думбрэвяну*. – Одна из картин упала и разбилась. Положил ее в целлофановый пакет и отнес в гараж. И только недавно, разбирая хлам, вновь наткнулся на нее. Поднял, а из-под рамы торчат уголки фотографий. Вытащил, рассмотрел одну из них… Батюшки! Да ведь это Михаил Светлов!
На фото – молодой мужчина с печальными глазами стоит в обнимку с гитарой. На обороте – надпись: «Михаил Светлов. «С новым счастьем». Женюшке – шлепандрюшке. Женюнсику – штанюнсику…» А в нижнем правом углу – «Ленинградский театр имени Ленсовета». Эту фотографию Михаил Светлов, судя по всему, подарил свое жене Радам. Известно, что театр имени Ленсовета ставил пьесы Михаила Светлова. На второй фотографии – рыжеволосый, усатый моряк, играющий на гитаре. Он как будто сошел с революционных кинокартин, рассказывающих о штурме Зимнего. На обороте написано: «Вот таким был старшина трюмных машинистов Жилин – с эсминца «Гром». Ленинград. Декабрь 1957».
Автомобиль в обмен на вилку
– Я купил несколько картин летом 92-го у евреев, уезжавших в эмиграцию, – рассказывает Игорь. – Тогда они как-то осторожно говорили о том, что эта коллекция раньше принадлежала «большим людям из мира искусства», жившим в Москве. Я выяснил, что речь шла… о Михаиле Светлове. Дело в том, что родственник этой семьи был экспертом в одном из московских музеев и близко знал Михаила Светлова. Видимо, он и купил картины, принадлежавшие семье Светловых.
– Игорь Думбрэвяну лишь спустя какое-то время отдал купленные картины на экспертизу. Специалисты были единодушны: эти работы принадлежат кисти известного польского художника Семирадского или ученикам его школы. На картине, из-под которой извлекли фотографии Светлова, изображен обычный пейзаж.
– – Я стал интересоваться этой историей, биографией Светлова, – говорит коллекционер. – Оказывается, в начале 50-х, когда начались гонения в СССР на евреев, начались сложности и у самого Светлова, настоящая фамилия которого была Шейнкман (Светлов – литературный псевдоним). Видимо, тогда опальные фотографии и были запрятаны за картину. Сегодня Игорь Думбрэвяну хочет отыскать родственников Михаила Светлова и вернуть им то, что раньше принадлежало великому поэту.
– – Я бы их даже подарил, хотя достались они мне нелегко, – рассуждает он. – Кто-то где-то ждет эти фотографии, ищет их, они связаны с судьбами людей… А они находятся здесь, у меня.
– Игорь Думбрэвяну – хирург, много лет работал за границей, в «горячих точках». Антиквариатом интересуется давно.
– – В 72-м женился, и как-то увидел, что теща разгребает в печи угли огромной, неправдоподобных размеров, вилкой, – вспоминает он. – Я спросил: «Откуда такая вилка?» Теща ответила, что не помнит, было еще десять штук таких, но она их выкинула в помойную яму. Вилка оказалась из серебра, с клеймом известной фирмы, я ее показал специалисту. Та мне ответила: «Если ты мне найдешь еще пять штук таких, в обмен получишь новую «Ладу». Мы с родственниками перекопали всю помойную яму, но больше ничего не нашли. После этого я и стал собирать антиквариат…
– Игорь Думбрэвяну вспоминает, как в 90-х годах в первом антикварном магазине обнаружил, что продается фарфоровая тарелка, расписанная великим Пикассо! Стоила она 800 тысяч купонов (помните, ходили по стране и такие фантики?). Игорь сразу отсчитал все, что у него было с собой – 400 тысяч в залог – и ринулся искать недостающую сумму. Когда принес остальные деньги, хозяин притворно вздыхая, сказал, что продал тарелку и, в качестве возмещения ущерба, отдал миллион купонов. А через месяц Игорь узнал, что та тарелка на лондонском аукционе была продана за 350 тысяч долларов.
– – Не хочется мне отдавать эти картины, – улыбается он. – А что делать? Если отыщутся близкие Михаила Светлова, с удовольствием отдам их! А пока хожу мимо них, картины наполнены какой-то сумасшедшей внутренней силой. Подпитываюсь этой силой, отдыхаю… Не верите?
Судя по надписи, эту фотографию Михаил Светлов подарил своей любимой жене.

Леонид РЯБКОВ leonidas@kp.md
КП в Молдове 16.06.2007
http://old.kp.md/freshissue/culture/263706/

Şaleapin Fiodor / Шаляпин Федор (Шаляпин в Кишиневе разбивал стаканы голосом)
 
В феврале 1899 года великий певец Федор Шаляпин триумфально выступил в Кишиневе с труппой московского Большого театра
Ровно сто пять лет назад в театральной жизни провинциального Кишинева произошло событие. В город приехала труппа московского Большого театра, в составе которой был уже знаменитый на весь мир бас – Федор Шаляпин. Кстати, великий певец во время своего первого визита в наш город справлял здесь день своего рождения – 13 февраля. Именины отмечали в здании Благородного Собрания (сейчас – кинотеатр «Патрия»). А жили гастролирующие артисты в гостинице «Лондон», расположенной некогда в центре Кишинева.
После этого Шаляпин не приезжал в Молдавию почти тридцать лет. За это время было все: и присвоение звания народного артиста Советской России, и гастроли в Европе, Америке, Австралии, и исключение из Союза работников искусств.
И лишь в 1930 году Федор Шаляпин вновь приезжает в Кишинев. И снова в феврале. Концерт этот затмил все остальные события, происходившие тогда в городе. По приезду сюда Шаляпин в интервью газетчикам отозвался о нашем городе положительно. Сказал:
– Тихий город, такой же, как 30 лет назад, когда я впервые здесь побывал. Извозчики, улочки… Все напоминает прошлое…
Кстати, Шаляпин по Кишиневу в тот приезд много гулял. Конечно, без телохранителей: тогда это не было принято. Да и незачем – за певцом постоянно следовала толпа поклонников. У памятника Пушкину, который до сих пор стоит в нашем городском парке, Шаляпин снял шляпу, поклонился и долго задумчиво стоял.
Здесь, в Кишиневе, Шаляпин встретился и со знаменитым на весь мир борцом Заикиным. Гигант сцены и гигант борьбы крепко подружились.
***
Концерт Шаляпина состоялся в помещении театра «Одеон». Пробиться к театру было практически невозможно. Усиленные наряды полиции и жандармерии так и не смогли оттеснить от входа всех желающих попасть на концерт.
После триумфального приема, стоя на сцене буквально по колено в цветах, Шаляпин поклонился зрителям и сказал:
– Сердечно тронут, господа, горячим приемом. Я не был здесь более 30 лет и сейчас с наслаждением, таким же, как и в первый раз, пел для кишиневцев. Тогда я пережил здесь немало радостных минут. Этот концерт оживил их в моей памяти.
Увидев среди зрителей Заикина, Шаляпин спустился со сцены, пробился к борцу через толпу:
– Здравствуй, Иван Михайлович, свиделись наконец снова!
Знаменитости обнялись, расцеловались, беседовали в гримерке. А потом Шаляпин пригласил Заикина в ресторан. Туда они пошли по слабо освещенной Александровской улице (сейчас – проспект Штефана Великого). Шаляпин говорил о Кишиневе, о том, что город этот не меняется.
В вестибюле ресторана к Заикину и Шаляпину бросились гардеробщик, метрдотель, директор. Когда певец с другом зашли в зал, оркестр перестал играть, люди кричали: «Шаляпину слава! Слава Федору Ивановичу!»
Певец сначала недовольно поморщился, потом улыбнулся, поднял руки и воскликнул:
– Благодарю вас, господа, от всего сердца благодарю!
***
В кабинете ресторана Шаляпин и Заикин сначала отужинали, потом опять беседовали. Заикин вспоминал лестные слова Шаляпина о Кишиневе:
– Кишинев навсегда останется со мной. Именно здесь сложилось мое, если можно так выразиться, артистическое миросозерцание. Первый раз я сюда приехал на взлете карьеры, второй – на пике.
После ужина у выхода из ресторана Шаляпин с Заикиным обнялись и разошлись. Певец – в гостиницу, борец – к себе домой. Это была их последняя встреча.
СПРАВКА «КП»
Федор Шаляпин – знаменитый певец-бас. Родился 13 февраля 1873 года в семье крестьянина Вятской губернии России. Выступал в хоре, в 17 лет случайно стал солистом, заменив заболевшего артиста. В 1891 году в Тифлисе исполнял ведущие партии, затем пел в театрах Москвы и Санкт-Петербурга. В 1986 году замечен и обласкан известным меценатом Мамонтовым, пригласившим его в свою труппу. С тех пор стал знаменит, исполнял ведущие басовые партии и с большим успехом гастролировал по всему миру. В Кишиневе был два раза. Умер 12 апреля 1938 года в Париже.
 
Подготовил Всеволод РЕВУЦКИЙ
КП в Молдове 14.02.2004
http://old.kp.md/freshissue/culture/163382/
 
Л. Н. Толстой в Молдавии
 
 
 

Издатель и журналист А.С. Суворин записал в дневнике: “Два царя у нас: Николай Второй и Лев Толстой. Кто из них сильнее? Николай Второй ничего не может сделать с Толстым, не может поколебать его трон, тогда как Толстой, несомненно, колеблет трон Николая и его династии”.
Действительно, Толстой был так популярен, что у царского правительства не было сил что-либо с ним сделать. А отлучение от церкви придало великому писателю еще больший вес в обществе. Ему шли поздравительные письма, телеграммы, съезжались делегации, присылались адреса из Сибири, Поволжья, Дальнего Востока. Из Кишинева ездил к нему редактор бессарабского журнала “Вегетарианское обозрение”, и Лев Николаевич дал согласие сотрудничать в этом журнале. О Толстом печатали многочисленные статьи молдавские газеты. А к 80-летию со дня рождения в Кишиневе выпустили сборник рассказов Льва Николаевича для крестьян молдавской деревни.
Еще в молодости Лев Николаевич побывал в Бессарабии. По его дневникам, переписке, воспоминаниям современников исследователи воссоздали этот небольшой период жизни писателя.
Толстой ехал в Бессарабию нелегким путем. Он, поручик – артиллерист, должен был прибыть в Дунайскую армию. Из Ясной Поляны он направляется в Полтаву, а затем через Балту и Кишинев в Бухарест. Это было в начале марта 1854 года.
Первая да и вторая встреча с Бессарабией не оставила особых впечатлений у молодого офицера.
В Румынию Лев Николаевич прибыл 12 марта. Его прикомандировали к 11-й артиллерийской бригаде, потом перевели в другую. А уже с 25 апреля, выполняя поручения начальства, он разъезжает по Молдавии, Приднестровью, Валахии. Об этом свидетельствует его подорожная.
И вот в сентябре 1854 года он прибывает в Кишинев, где располагалась штаб-квартира командующего армией.
Будь Толстой путешественником или просто любознательным туристом, он, возможно, описал бы в дневнике свои впечатления о Молдавии. Подметил черты быта новых для него людей, вид сел, городов. Но шла война, он был офицером. И вообще, последние дни мелькали у него, как в калейдоскопе, – пестротою впечатлений, новыми знакомствами, переездами с места на место.
К приезду Толстого Кишинев не выглядел убогим городишкой – полудеревней, каким был при турецком владычестве, до основания в 1813 году Бессарабской области. Правда, по-прежнему влачили свое существование крохотные мыловарни, кожевенные заводишки, скотобойни, шерстомойки. Как раз в его приезд проходила здесь знаменитая Дмитриевская ярмарка, на которую съехались купцы со всей России. Прямо на улицах продавали вино, брагу, орехи, жареные баклажаны, плацинды. Новая часть города выглядела по-европейски: приличная мостовая Александровской улицы, сад, артезианский колодец – “фонтан”; на улицах франты, одетые по последней моде.
Молодому подпоручику было не до созерцания бытовых картин, не до прогулок по саду. Первые дни для него были тяжелы. Болезнь, незнакомая обстановка, усталость от походной жизни. Угнетали сомнения: получится ли рассказ, над которым работал уже несколько дней – “Записки фейерверкера”. Он вынес уже и приговор этому рассказу – слабо! Мучила мысль: а если у него вообще талант? Мучило и другое. Как бы смотря со стороны, Лев Николаевич видел в себе много недостатков: лень, бесхарактерность, излишняя раздражительность. Разумеется, эти свои “качества” он явно преувеличивал, считал чуть ли не пороками. Но все же они есть, их нужно искоренять. Запись в дневнике: “Временная – при теперешних обстоятельствах – цель моей жизни: исправление характера”. И еще: “Важнее всего для меня в жизни избавление от пороков: лень, бесхарактерность и раздражительность”.
Но интересно, что при этой “лени” у него не оставалось ни минуты свободного времени!
Здесь, в Бесарабии, у группы офицеров штаба Южной армии возникла мысль образовать “Общество для содействия просвещению и образованию среди войск”. Правда, идея эта не осуществилась. Да и Лев Николаевич был отчислен из штаба Южной армии обратно в свою артиллерийскую бригаду.
Но у молодого писателя появилась другая мысль. О ней он писал своей двоюродной тетке Т.А. Ергольской 17 октября 1854 года:
“Лучше расскажу вам о более для меня приятном. Во-1-х, мы в Кишиневе уже скоро 6 недель; город провинциальный, красивый, очень оживленный… С некоторого времени я занят одним начинанием, о котором я вам расскажу, только ежели оно удастся; работаю я с большим удовольствием, потому что это вещь действительно полезная. Это тоже одна из причин моего долгого молчания”.
Речь шла о замысле нового журнала. Сначала Лев Николаевич думал назвать его “Солдатский вестник”, а позднее – “Военный листок”. Цель такого издания – “поддерживать хороший дух в войске”.
До нас дошел проспект журнала и набросок обложки для первого номера. В овале из переплетающихся ветвей три солдата возле пушки. Поверху крупными буквами заглавие – “Военный листок”. А по бокам – место выпуска, условия подписки. В письме к брату Толстой писал: “В журнале будут помещаться описания сражений – не такие сухие и лживые, как в других журналах, подвиги храбрости, биографии и некрологи хороших людей и преимущественно из темненьких; военные рассказы, солдатские песни, популярные статьи об инженерном и артиллерийском искусстве и т.д.”.
В первом номере журнала Толстой хотел поместить один из своих рассказов – “Дядюшка Жданов и кавалер Чернов”. Он рассказывал о рекрутах, прибывших в Кавказскую армию. Среди них один весельчак, другой, в противоположность ему, вечно угнетен, нередко плачет: не по нему тяжелая солдатская служба! Толстой замечал: “Хочу рассказать простую историю двух людей, которых я знал долго и так близко, как знают только товарищей. Одного из них я много любил, а над участью другого часто горько задумывался. – Это были два солдата в батарее, в которой я служил юнкером на Кавказе”.
Ярко описывает Лев Николаевич этих солдат – Жданова и Чернова. Горькие строки о тяжести солдатской службы: мордобитие, издевательства офицеров. “Одно оставалось – терпеть. И он терпел не только безропотно, но с убеждением, что одна обязанность его терпеть и терпеть. Его выгоняли на ученье, – он шел, давали в руки тесак и приказывали делать рукой так, – он делал, как мог, его били – он терпел. Его били не затем, чтобы он делал лучше, но затем, что он солдат, а солдата нужно бить”.
А в рассказе “Как умирают русские солдаты”, начатом также в Молдавии, даны яркие сцены быта, описаны характеры солдат, офицеров, служивших на Кавказе. Вот заключительные слова этого незаконченного рассказа:”Велики судьбы славянского народа! Недаром дана ему эта спокойная сила души, эта великая простота и бессознательность силы!..”
Хотя жизнь в Кишиневе и была для Льва Николаевича вполне сносной, он тяготился ею: хотелось ехать на поля сражений, в Крым. Записал в дневнике: “Много прожил я жизни в эти дни. Дела в Севастополе все висят на волоске… Я опять мечтаю ехать”.
Он узнал, что в боях под Балаклавой, в Крыму, принимала участие 12-я артиллерийская бригада, к которой он был причислен. А в Кишиневе давались балы в честь великих князей Николая и Михаила, которые прибыли сюда из столицы. И вот Толстой 2 ноября 1854 года выехал из Кишинева в Севастополь, где участвовал в боях и написал знаменитые “Севастопольские рассказы”.
…Наш край до конца дней хранился в памяти Толстого. “Последние дни пребывания в Кишиневе, – рассказывает его секретарь Н.Н. Гусев, – остались настолько памятны Толстому, что впоследствии он хотел написать воспоминания об этом времени”.
А кишиневский исследователь творчества писателя С.Г. Пынзару обратил внимание на следующий интересный факт: Лев Николаевич перед смертью предполагал уйти в бессарабские места. Недаром 25 августа 1910 года в его дневнике появилась запись: “Откуда деньги для проезда в Кишинев?”.
И как знать, проживи Лев Николаевич чуть дольше, он, может быть, и вновь побывал на памятной ему молдавской земле…
Смерть Л.Н. Толстого потрясла Россию. Все газеты откликнулись на всенародное горе. Бессарабская пресса опубликовала несколько статей о замечательном художнике и мыслителе. Так весь номер “Бессарабского обозрения” (г. Сороки, № 50 за 1910 год) был посвящен Л.Н.Толстому. В траурной рамке поместили его портрет. Этот номер должен был выйти двойным, но редакция известила читателей, что “по техническим причинам он выходит в обычном размере”. Уж не вмешалась ли цензура? Ведь было же опубликовано в том же “Бессарабском обозрении” такое объявление местного генерал-губернатора: “Губернатор запретил газетам помещать объявление о панихидах, а также касаться воззрений Л. Толстого на правительство и церковь”.
В эти дни на страницах “Бессарабского обозрения” была помещена прекрасная статья о Толстом критика-марксиста В.В. Воровского. Он писал о том, что Лев Толстой дорог самым широким народным массам: “И тем был он им дорог, и потому находил такой отзвук в их сердцах, и за то имя его стало дорого последнему изголодавшемуся крестьянину, что в словах и поучениях Толстого звучала в образной форме душевная тоска, вечная жажда, неосознанное стремление забитой, загнанной массы”.
Так Молдавия присоединяла свой голос к голосу всенародной скорби о потере величайшего писателя.
Б.Д. Челышев, кандидат филологических наук
 
МОЛДАВИЯ

Толстой посетил Молдавию в 1854 г. во время прохождения службы в Дунайской армии.
3 марта 1854 г. он отправился с Кавказа к месту новой службы. 12 марта Толстой, почти больной от усталости, приехал в Бухарест (ныне – столица Румынии), где находилось управление начальника артиллерийских войск. Он явился к командующему Дунайской армией, своему дальнему родственнику князю М.Д. Горчакову, который принял его “прямо по-родственному”.
Молдавия заинтересовала Л.Т. Он писал: “Край здешний гораздо интереснее, чем я предполагал. В деревне дичь страшная, а в городах цивилизация, по крайней мере внешняя, такая, которую я воображал в Париже и Вене”. В Бухаресте Л.Т. побывал в итальянской опере и французском театре.
“О Бухаресте у меня осталось поэтическое впечатление”, – вспоминал Л.Т. в июне 1905 г. – В Яссах элегантное корсо, белые акации. После лагерной жизни, грязи – очень приятно”.
22 марта он был переведен в 12-ую артиллерийскую бригаду, стоявшую в селении Ольтеница в Валахии, близ Дуная, на юго-восток от Бухареста. Затем его откомандировали в штаб, это означало повышение по службе. Это польстило тщеславию Л.Т., как он записал в дневнике 15 июня.
Исполнение своих обязанностей оставляло ему досуг для занятия литературой, и он принимается за окончательную отделку “Отрочества”. 27 апреля рукопись была послана Некрасову в журнал “Современник”.
Л.Т. бывал в частых разъездах по Молдавии, Валахии и Бессарабии. К самой войне, в отношении к ней он не принадлежал ни к линии правительственных кругов, ни к славянофилам, ни к пораженцам. Эта война не была похожа на ту, на которой он был на Кавказе. Здесь русские воевали с турками – давними врагами России. Известие о жестокости турков оправдывало в сознании Л.Т. его участие в войне. “Я ездил, – писал Л.Т., – из лагеря в одну деревню за молоком и фруктами, и там было вырезано все население”. Такого рода факты определяли отношение Л.Т. к этой войне.
С мая по июнь Л.Т. находился в русском лагере, расположенном под турецкой крепостью Силистрией, осажденной русскими войсками. Он бывал в траншеях войск, осаждавших крепость, с приказами начальника армии, что представляло большую опасность.
Л.Т. под Силистрией чаще был зрителем, чем участником войны. “Сколько я видел интересного, поэтического и трогательного, что время, проведенное там, никогда не сгладится из моей памяти”, – писал Л.Т. тетушке Ергольской 5 июня 1854 г. После осады крепости он вернулся в Бухарест, где пробыл до 19 июня. Затем он переехал границу у местечка Скуляны Бессарабской губернии. 9 сентября 1854 г. он приехал в Кишинев, куда была переведена главная квартира армии.
Все это время он следит за собой, много читает, продолжает работу над “Записками фейерверкера”. 20 августа он закончил работу над новой редакцией “Записки фейерверкера”. Существенно одобрило его письмо Некрасова с отзывом об “Отрочестве”. Л.Т. записал в дневнике: “Получил лестное письмо от Некрасова об “Отрочестве”, которое подняло мой дух и поощрило к продолжению занятий”.
Много времени он уделял чтению. Прочитал комедии Островского “Свои люди – сочтемся” и “Бедность не порок”, назвал их прекрасными и чудесными. Читает драму Шиллера “Разбойники”, Гете, Пушкина. Служба в штабе доставила ему много новых знакомых. В их числе- Алексей Столыпин, двоюродный брат Лермонтова.
С 11 по 16 августа Л.Т. по прибытии в Кишенев направился в г. Летичев Подольской губернии. Поездка принесла много нового и интересного.
В группе офицеров штаба артиллерии южной армии возникает план устройства общества для распространения просвещения среди военных. Л.Т. составил проект общества, который не сохранился. Но мысль об обществе не оставила офицеров, и они решили издавать журнал для солдат. Сначала они хотели назвать его “Солдатский вестник”, а затем “Военный листок”. Редактором были Л.Н. Толстой и О.И. Константинов. Средства на издание авансировал Л.Т. и Столыпин. Л.Т. написал В.П. Толстому о том, чтобы тот продал Большой яснополянский дом за 500 рублей ассигнациями помещику П.М. Горохову. Проект предоставили на одобрение командующему Крымской армией князю М.Д. Горчакову, а тот отправил его военному министру князю Долгорукову с просьбой о ходатайстве перед Николаем I с разрешением издания. В октябре Л.Т. написал для “Военного листка” рассказ “Как умирают русские солдаты” и “Дяденька Жданов и кавалер Чернов”.
В октябре произошло Инкерманское сражение, которое заставило Л.Т. задуматься об отъезде. В Крыму решалась судьба России, и Л.Т. начал хлопотать о переводе в Севастополь. Вскоре он получает назначение и в начале ноября 1854 г. покидает Молдавию.

Между двух портретов
“В течение 19 века несколько лиц занимали первое место в европейской литературе и являлись общепризнанными главарями умственного движения. Сначала такое место принадлежало Гете, к каждому слову которого жадно прислушивался весь образованный читающий мир, после Гете литературный престол долгое время оставался незанятым, пока среди общих рукоплесканий на него не воссел блестящий и нервный Виктор Гюго. По смерти Виктора Гюго самым видным представителем и главарем являлся, без всякого сомнения, “великий писатель земли русской” граф Лев Николаевич Толстой”. (Андреевич. “Лев Николаевич Толстой”)

Столица, 10 сентября 2003

175 лет со дня рождения Л.Н.Толстого(о Кишиневе он помнил до конца жизни)

Земля Молдовы хра нит память о многих выдающихся, деяте­лях культуры, чье творчество стало достоянием, человечества. Великий писатель-гуманист, ге­ний всемирной ли­тературы Лев Ни­колаевич Толстой, 175-летие которого отмечено вчера, 9 сентября. Имя велико­го сына России вписано и в историю Кишинева, где будущий ав­тор “Войны и мира” провел несколь­ко месяцев своей интенсивной, насы­щенной планами жизни.
Недавно довелось расслышать из стайки голосов подростков, остано­вившихся у мемориальной доски с барельефом писателя, изумленное: “Ой, а он совсем и непохож.1.” Племе­ни младому, в зрительной памяти которого осели прежде всего порт­реты бородатого яснополянского старца, как-то было невдомек, что в нашем столичном памятнике его автор Валентин Кузнецов запечат­лел образ совсем молодого Толсто­го, каким он был во время посещения нашего города.
О том времени — наш рассказ ус­тами известного молдавского ис­следователя доктора хабилитат филологии Саввы Пынзару, перу ко­торого принадлежат книга “Живые, трепетные нити”, статья, помещенная в сбор­нике ” Молдавско-русско-украин­ские литературные связи начала ХХ, в” и другие публикации, каса­ющиеся личности великого писа­теля.

В марте 1854 года моло­дой граф, подпоручик артил­лерии Лев Толстой следовал через наш край на военную службу в Дунайскую армию, штаб которой располагался в Бухаресте. К этому времени передовая литературная об­щественность знала его как автора первой части трилогии “Детство. Отрочество.Юность”.
Прослужив около полугода в Бухаресте, 3 сентября того же года Л.Толстой пересек вместе с артиллерийским корпусом границу на Пруте и 9 сентября записал в своем дневнике о прибытии в Киши­нев. Пребывание его здесь было непродолжительным, но знаменательным. Отсюда он писал Н.А.Некрасову, родным и друзьям, с Кишиневом у не­го были связаны интересные замыслы и проекты, важные с точки зрения творческих и нравственно-психологических исканий тогда еще молодого писателя.
В письме Льва Николаеви­ча Т.Е.Ергольской от 17 октя­бря 1854 года читаем: …Мы
в Кишиневе уже скоро 6 не­дель: город провинциальный, красивый, очень оживленный по случаю приезда великих князей Николая и Михаила. Жизнь протекает спокойно, в удовольствиях и в ожидании известий из Крыма… С неко­торого времени я занят од­ним начинанием, о котором я вам расскажу, только ежели оно удастся; работаю я с большим удовольствием, по­тому что это вещь действи­тельно полезная.
Под этим начинанием под­разумевался журнал, который должен был называться “Сол­датский вестник” или “Воен­ный листок”. Проект его с по­правками Л.Н.Толстого, а так­же небольшой архив предпо­лагаемого издания хранятся в Национальной библиотеке России в Москве (бывшая “Ленинка”). В конце проекта рукой Льва Николаевича при­писан адрес, где осуществ­лялся проект и где должен был издаваться и сам журнал: “На Золотой улице (ныне ул. Пушкина), дом Хомудиса”.
В журнале, по замыслу Толстого и его сотоварищей-офицеров, должны были быть официальная и неофициаль­ная части. В последней пред­полагалось помещать совре­менные и исторические рас­сказы из военного быта, сол­датские песни и т.п.
“Мы хотели основать “Ли­сток”, – писал Лев Николае­вич Н.А.Некрасову, – по цене и содержанию доступный всем слоям военного общест­ва”.
О проекте военный ми­нистр князь Долгоруков дол­жен был доложить самому императору. Толстой находил­ся в тревожном ожидании, и интуиция не обманула его: из Петербурга последовал отказ со ссылкой на наличие в Рос­сии известных периодических изданий, публикующих статьи, которые касаются военных действий русских войск. При­чина же, очевидно, состояла в другом: государь просто не пожелал дозволить основание журнала, целью которого бы­ло бы распространение среди солдатской массы грамоты и просвещения. Так что не суж­дено было родиться русскому журналу для солдат на Золо­той улице в Кишиневе. А ведь он ознаменовал бы появле­ние первого такого издания в Бессарабии. Благородный, необычный для того времени замысел был загублен свыше в самом зародыше.
Кишиневский период в жизни молодого Льва Толсто­го примечателен тем, что здесь им была написана пер­вая публицистическая статья, которую он в письме к брату Сергею Николаевичу отнес к “не совсем православным”. В двух письмах к Некрасову от 19 декабря 1854 г. и 11 янва-ря 1855 г. писатель говорил о множестве материалов, на- бравшихся для “Солдатского вестника”. Следовательно, есть основания утверждать, что журналистская деятель­ность Л.Н.Толстого началась именно в Кишиневе в 1854 году.
1 ноября того же года Лев Николаевич, постоянно думав­ший о драматических событи­ях в Крыму, отправился туда с подкреплением из Бессара­бии на помощь мужественным защитникам Севастополя.
Толстой расстался с Бес­сарабией, с Кишиневом на­всегда. Но места эти неодно­кратно вспоминались ему до конца жизни. И не только вспоминались. Но это уже другая и очень яркая страни­ца повествования “Лев Тол­стой и Бессарабия”.

Записала Раиса ХОМЕНКО

ГРАФ ТОЛСТОЙ В КИШИНЕВЕ

95 лет назад, 10 ноября 1910 года, на станции Астапово, недалеко от своей усадьбы Ясная Поляна, скончался великий русский писатель Лев Николаевич Толстой – личность, которая, по мнению многих, наряду с Конфуцием, Платоном, Сократом, Кантом входит в первую десятку мудрецов мира. Он спустил христианство с высот церковных догм на землю и поместил его в сердца людей, а как автор многих философских, религиозных, эстетических и публицистических работ, грандиозной эпопеи «Война и мир», романов «Анна Каренина», «Воскресение», повестей «Смерть Ивана Ильича», «Кавказский пленник», «Хаджи-Мурат», «Севастопольских рассказов» и других произведений оказал огромное

Весной 1854 года молодой писатель в чине подпоручика артиллерии русской армии проезжал через наш город в Румынию на службу в артиллерийскую бригаду Дунайской армии. Вскоре по поручению командования он вновь посетил Кишинев, а также побывал в других городах Бессарабии. В начале сентября того же года в связи с передислокацией корпуса, в котором он служил, Толстой прибыл в Кишинев, где прожил два месяца и где все его время занимали служба, чтение и литературная деятельность. Здесь он написал рассказы “Записки фейерверкера”, “Дядюшка Жданов и кавалер Чернов”, “Как умирают солдаты”, намеревался открыть журнал “Военный листок” (“Солдатский вестник”).
Дни пребывания в Кишиневе остались в памяти Льва Николаевича, его дневниках и переписке. Впоследствии он хотел написать воспоминания о жизни в нашем городе. Связь писателя с Кишиневом и Бессарабией продолжалась до самой его смерти. Толстому в Ясную Поляну писали ученые, общественные деятели, простые люди. В 1908 году, к 80-летию со дня рождения писателя, в Кишиневе был выпущен сборник его рассказов для молдавской деревни (см. фото). Как писал друг Толстого доктор Маковецкий, Лев Николаевич за три месяца до смерти сделал запись в своем дневнике: “Откуда деньги для поездки в Кишинев”?!
После смерти Толстого многие бессарабские и кишиневские газеты, несмотря на строгую цензуру, откликнулись на всенародное горе, опубликовав некрологи и статьи.
О связи великого русского писателя с Кишиневом напоминает мемориальная доска с его горельефом, установленная на фасаде одноэтажного дома на пересечении улиц Льва Толстого и Бу-курешть.
Имя писателя уже несколькодесяти-летий носит бывшая улица Килийская. Вначале улица напрямую соединяла старый город (от реки Бык) с предместьем Малая Малина. Во второй половине XX столетия в связи со строительством многоэтажных домов на центральном проспекте столицы улица Льва Толстого оказалась как бы разрезанной на две части. Верхняя ее часть начинается у сквера на углу улиц Измаил и М.Когэлничану, после пересечения с ул. Букурешть несколько поворачивает влево, пересекает улицу 31 Августа и у домов №43 и 58 обрывается. В этой части улицы сохранилось немало старых домов. Ниже проспекта Штефана чел Маре сохранились только два таких строения – №63, где размещается обувное объединение Общества глухонемых, и №78 – одноэтажный жилой дом.
К сожалению, нет сегодня дома, в котором Толстой жил в Кишинеде более 150 лет назад. Не сохранилась и гранитная стела, установленная на центральном проспекте столицы к 150-летию со дня рождения писателя.

 
 
Всеволод РЕВУЦКИЙ

Лев Толстой мечтал умереть в Кишиневе

 
Незадолго до смерти автор «Войны и мира», великий русский писатель, хотел переехать жить в Бессарабию
Ровно 150 лет назад, в теплые мартовские дни 1854 года, молодой писатель Лев Толстой в чине подпоручика артиллерии российской армии, проезжал через Кишинев. Он направлялся в Румынию на службу в артиллерийскую бригаду Дунайской армии.
Через месяц, по поручению командования, он вновь посетил наш город, а также побывал во многих городах Бессарабии, Валахии и Молдовы.
В начале сентября того же года, в связи с передислокацией корпуса, в котором он служил, Толстой прибыл для дальнейшей службы в Кишинев. На этот раз Лев Николаевич прожил здесь два месяца.
В одном из писем того времени Толстой писал:
– Мы в Кишиневе скоро шесть недель. Город провинциальный, красивый, оживленный по случаю приезда великих князей: Николая и Михаила…
Все время писателя занимала тогда служба, чтение и литературная деятельность. Именно в Кишиневе Толстой написал рассказы «Записки фейерверкера», «Дядюшка Жданов и кавалер Чернов», «Как умирают солдаты». Известно также, что Лев Николаевич намеревался открыть в Кишиневе журнал «Военный листок».
Хотя жизнь в Кишиневе была у Толстого довольно сносной, он ею тяготился. Но не потому, что ему не нравился Кишинев: от него-то как раз писатель был в восторге. Дело в том, что Толстой хотел поскорее поехать туда, где шли самые ожесточенные сражения. И 2 ноября 1854 года писатель выезжает из Кишинева в Севастополь. Там он участвует в боях, после чего пишет знаменитые «Севастопольские рассказы».
Дни пребывания в Кишиневе остались в памяти Толстого, его дневниках, переписке. Впоследствии он хотел написать воспоминания о жизни в Кишиневе, а связь писателя с нашим городом продолжалась до самой его смерти. Толстому в Ясную Поляну писали из Бессарабии ученые, общественные деятели, обыватели.
В 1901 году, во время болезни писателя, Толстому слали пожелания о скорейшем выздоровлении со всех уголков Российской империи. В 1902 году, положительно отозвавшись о первом номере кишиневского журнала «Вегетарианское обозрение», Толстой выразил желание сотрудничать с ним и помогал его авторам советом.
В 1908 году, – к 80-летию со дня рождения писателя, – в Кишиневе был выпущен сборник его рассказов для молдавской деревни.
Как писал друг Толстого, доктор Маковецкий, Лев Николаевич перед смертью собирался уехать в Бессарабию. За три месяца до смерти писатель делает запись в своем дневнике:
– Откуда деньги для поездки в Кишинев?..
После смерти Толстого многие бессарабские и кишиневские газеты, несмотря на строгую цензуру, откликнулись на всенародное горе, опубликовав некрологи.
Сегодня о связи великого русского писателя с Кишиневом напоминает мемориальная доска с его горельефом, установленная на фасаде жилого дома на пересечении улиц Букурешть и Льва Толстого. Кстати, через некоторое время после ее установки бронзовый горельеф был похищен, но вскоре восстановлен (правда, уже в камне). Имя писателя носит и кишиневская улица (бывшая Килийская).
К сожалению, не сохранился и дом, в котором в Кишиневе Толстой жил 150 лет назад. Не сохранилась и гранитная стела, установленная на центральном проспекте столицы к 150-летию со дня его рождения.
НАША СПРАВКА
Лев Толстой родился в 1828 году, умер в 1910. Граф. Русский писатель, классик. Почетный академик петербургской Академии наук. Автор грандиозной эпопеи «Война и мир» (1863-1869 гг.), романов «Анна Каренина» (1873 – 1877 гг.), «Воскресение», повестей «Смерть Ивана Ильича», «Хаджи-Мурат» и других произведений.
Родился в усадьбе Ясная Поляна. Рано осиротев, с сестрами переехал в Казань, где в университете обучался тюркским языкам. Поступив в армию, проходил службу в Дунайском корпусе, а также принимал участие в боевых действиях во время сражения за Севастополь.
Основная тема творчества писателя: мучительные поиски нравственного идеала в приобщении к естественной жизни народа, природе и попытках разрушить сословную замкнутость.
Автор философских, религиозных, эстетических и публицистических работ. Был отлучен от церкви православным Синодом.
Остаток жизни провел в Ясной Поляне, откуда незадолго до смерти собирался переехать в Кишинев. Творчество Толстого оказало огромное влияние на всю мировую литературу.



Всеволод РЕВУЦКИЙ
КП в Молдове 20.03.2004
http://old.kp.md/freshissue/culture/163418/


Veltman Aleksandr / Вельтман Александр Фомич


Романист и археолог, происходит из шведской фамилии Weldman; родился в С.-Петербурге 8 июля 1800 года. Отец его служил в лейб-гвардии гренадерском полку. В 1811 – 1812 годах А. Ф. Вельтман поступил в благородный пансион при Московском университете. Там он начал писать стихи, подражая Ломоносову, Тредиаковскому, Державину, басням Дмитриева и Измайлова. Но занятия его были прерваны нашествием французов. В 1814 году он перешел в частный пансион Терликова. В 1816 году поступил в школу колонновожатых, где готовили офицеров-топографов и штабистов, стал там одним из лучших учеников.
По окончании учебы, в конце 1817 года А. Ф. Вельтман был зачислен в армию офицером в свиту Его Величества по квартирмейстерской части. В это время он собрал и переписал все свои произведения и составил “Собрание первоначальных сочинений Александра Вельдмана” (так до середины 20-х годов он писал свою фамилию), однако попыток опубликовать эти юношеские опыты автор не делал.
Весной 1818 года А. Ф. Вельтмана направили на военно-топографические съемки в Бессарабию. В Бессарабии Вельтман познакомился и сблизился с революционно настроенными офицерами, членами “Южного общества”. Дружеские отношения сложились у него с В. Ф. Раевским и М. Ф. Орловым. Это сыграло большую роль в формировании взглядов писателя, в его произведениях начинают звучать мечты о светлом будущем, возмущение социальной несправедливостью.
В Кишиневе Вельтман встретился со ссыльным Пушкиным. Как позднее вспоминал их общий знакомый И. П. Липранди, Пушкин “умел среди всех отличить А. Ф. Вельтмана, любимого и уважаемого всеми оттенками. … он один из немногих, который мог доставлять пищу уму и любознательности Пушкина …. Он, безусловно, не ахал каждому произнесенному стиху Пушкина, мог и делал свои замечания, входил с ним в разбор, и это не нравилось Александру Сергеевичу…”. Согласно рассказам А. Ф. Вельтмана, узнав, что он пишет стихи и, в частности, сочиняет молдавскую сказку в стихах “Янко-чабан”, Пушкин “хохотал от души над некоторыми местами описаний моего “Янко”, великана, и дурня, который, обрадовавшись, так рос, что вскоре не стало места в хате отцу и матери, и младенец, проломив ручонкой стену, вылупился из хаты как из яйца”.
В 1825 году А. Ф. Вельтман был командирован на турецкую границу для организации усиления пограничной цепи, поэтому события 14 декабря прошли мимо него. Во время службы в Бессарабии А. Ф. Вельтман не прерывал литературной работы. Под влиянием пушкинского “Руслана и Людмилы” он пишет романтическую поэму “Этеон и Лаида”. Стихотворная повесть “Беглец” стала первым опубликованным произведением писателя (Сын Отечества. 1825. № 18 и 19, полностью – в 1831). Повесть в стихах “Муромские леса”, напечатанная в том же 1831 году, вскоре была инсценирована. Песня разбойников “Что отуманилась, зоренька ясная” из постановки в Большом театре стала чрезвычайно популярной. С конца 1829 года произведения писателя постоянно появляются в журналах.
Уехав из Кишинева ранее Пушкина, А. Ф. Вельтман встретился с ним только через девять лет – в 1831 году в Москве. К тому времени А. Ф. Вельтман стал известным писателем, автором ряда исторических, этнографических и художественных произведений, посвященных главным образом Молдавии. Большинство этих произведений было напечатано в 40-х годах XIX века. Среди них можно назвать такие: “Начертание древней истории Бессарабии”, Странник” (чч. I и II опубликованы в 1831 г., ч. III – в 1834 г. и полностью – в 1840 г.), “Урсул”, рассказ “Илья Ларин”, “Два майора”, “Приключения, почерпнутые из моря житейского”, повесть “Радой”, стихотворения: “Простите, коль моей нескромной лиры глас…”, “Джок”, “Послание к друзьям”, “Памятный ежедневник”, “Дневник”, “Реляция о русско-турецкой войне 1828 года”, “Воспоминания о Бессарабии”.Кроме того, А. Ф. Вельтман опубликовал повесть о гайдуке Тундзе (Тунсуле), казненном в 1832 году, “Тундза. Валахская быль” в “Одесском Альманахе за 1840 г.” за подписью “Раду Куралеско из села Чишма Варунтэ”. А. Донич (молдавский классик) перевел эту повесть на молдавский язык.
Выйдя в отставку в 1831 году в чине подповковника, А. Ф. Вельтман полностью отдается литературной и научной деятельности. Он увлекся археологией и историей, много сил отдал работе в Оружейной палате, где занимал должности помощника директора (с 1842 г.) и затем директора (с 1852 г.). Признанием его заслуг стало избрание членом-корреспондентом Академии наук в 1854 году.
Странной и необычной была литературная судьба писателя А. Ф. Вельтмана. Бесспорно, талантливый и оригинальный писатель (что признавали такие авторитеты, как А. С. Пушкин и В. Г. Белинский), А. Ф. Вельтман подвергался резкому осуждению со стороны литературной критики, в первую очередь за эксцентрическую, причудливую, мозаическую архитектонику, композицию первого крупного своего произведения “Странник”, за свободное смешение прозы и стихов, за манерность, вычурность стиля, смесь фантастического и реального. А затем, после смерти писателя, стали говорить и писать не только о самобытности его таланта, но и влиянии на крупнейших русских писателей XIX века. Так, в Лермонтове, Достоевском, Гоголе увидели наследников художественных особенностей А. Ф. Вельтмана.
Правильно оценить достоинства и недостатки А. Ф. Вельтмана смог в 30-40-е годы В. Г. Белинский, который, не зачеркивая композиционную “калейдоскопичность”, стилевую “вычурность” отдельных произведений Вельтмана, все же в целом высоко оценивает его талант. “Талант г. Вельтмана самобытен и оригинален в высочайшей степени, он никому не подражает. В “Страннике” выразился весь характер его таланта, причудливый, своенравный”.
За время своей литературной деятельности А. Ф. Вельтман написал десятки рассказов и повестей, пятнадцать романов. Каждое его произведение поражало современников оригинальностью замысла и формой его выражения. Во многих произведениях писателя встречается фантастическое начало. Так, А. Ф. Вельтман создал первый русский утопический роман “MMMCDXLVIII год. Рукопись Мартына Задеки” (1833) – рассказ о жизни через полторы тысячи лет, в 3448 году. В этом произведении развивались социальные утопии XVIII века и отразились передовые идеи русской философии 1820-х годов. В романе “Александр Филиппович Македонский. Предки Калимероса” (1836) впервые был использован прием путешествия во времени, ставший с легкой руки Г. Уэллса обычным для литературы XX века. Но чаще фантастика у А. Ф. Вельтмана так тесно переплетается с реальностью, что читатель перестает различать грань между ними. Так, в рассказе “Не дом, а игрушечка!” (1850) рядом с литературными героями и двумя домовыми действуют реальные люди – П. В. Нащокин и А. С. Пушкин.
К сожалению, сам А. Ф. Вельтман и его произведения оказались основательно забыты. Но в последние десятилетия интерес к нему вновь возрос. Сегодня имеется целый ряд доступных простому читателю произведений А. Ф. Вельтмана: Странник. М., “Наука”, 1977 (серия “Литературные памятники”); Повести и рассказы. М., “Советская Россия”, 1979; Романы. М., “Современник”, 1985 (в том числе – “Кощей бессмертный”, “Светославич, вражий питомец”); Сердце и думка. М., “Советская Россия”, 1986; Избранное. М., “Современник”, 1989 (в том числе – “Новый Емеля, или Превращения”).


Advertisements

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s